Но самой Варшавы не было. Вокруг раскинулось кладбище; замерзшие, окостеневшие трупы припорошил снег. Люди в лохмотьях, возвращаясь в эту пустыню, останавливались, всматривались в мертвецов, думая увидеть в этом призрачном городе знакомые лица. Из руин выбегали, поджав хвосты, одичавшие собаки и, увидев живых, прятались обратно.

Наступали сумерки, когда они дошли до развалин Иерусалимских аллей. Вдруг прабабка свернула в сторону и вошла в какую-то нишу среди груды камней.

— Здесь, — сказала она, — жили Лясковецкие. Дальше я не пойду.

— Мама! Это же какая-то нора, просто нора!

— Наконец-то, — вздохнула прабабка, садясь на холмик мерзлой земли.

Леонтина, до сих пор молчавшая, вдруг горячо зашептала:

— Зачем это вам? Зачем? Это ведь труп, чужой труп. Еще немного осталось. До ночи дойдем.

— Куда?

— На Хожую.

— Там ничего нет.

— А вдруг… Может, что-нибудь осталось? А в этой яме…

— Буня… Леонтина права.

— Не могу идти дальше. Разожгите костер. Я должна хоть немного согреться. К тому же… Раз уж везде руины, что тут, что там — разницы никакой. А эта пещера… Что ж… Наше первое жилье, собственная крыша над головой. С октября.

Говорила прабабка с трудом, выглядела очень измученной, и они больше не стали ее уговаривать. Неужели, увидев луноподобный ландшафт мертвого города, она впервые утратила волю к жизни и теперь, кроме тепла и сна, ей ничего не нужно?

После долгих поисков с трудом собрали кучу сухих веток, притащили торчавшие из подвалов доски. Никогда еще ни один костер не разгорался так долго, так неохотно, но наконец, когда в него плеснули остатки драгоценного самогона, взметнулся ярким пламенем. Анне пришла в голову горькая мысль, что по чужому приказу все здесь горело куда быстрее и лучше. С тропинки на мостовой к ним начали сворачивать какие-то тени. Люди останавливались, минуту-другую грелись у этого кладбищенского огня, сбросив со вздохом облегчения мешки или рюкзаки с плеч, затем снова подхватывали свои пожитки и, ни слова не сказав, уходили, растворялись в темноте. Лишь один из этих ночных скитальцев, пожилой человек с печальными красивыми глазами, задержался, засмотревшись на живой огонь, потом встрепенулся и уже было отошел, но вернулся и спросил у Стефана:

— Как вы думаете, сколько времени потребуется, чтобы вывезти эти горы развалин?

— Не знаю. Лет двадцать… Может, больше.

— От Карфагена не осталось и следа. Там тоже жители ушли из города, но не вернулись. Никогда.

— Неизвестно, разрешат ли еще нам остаться. Вы видели в начале Иерусалимских аллей табличку: «Мины. Прохода нет»?