— Но вы пришли? И все, кто оставил здесь дома, могилы, придут. Хотя… Я был на других улицах. Хотелось увидеть, что осталось от соседней улицы, и от следующей, и от той, что за нею…

— И что там? — затаив дыхание, спросила Анна.

— Ничего. Пустота. Ворота, ведущие в никуда, подвалы, полные крыс и трупов. Воронки от бомб, осколки стекла и клубки проволоки, неразобранные баррикады, остовы трамваев, обугленные деревья. Город-призрак.

— Вы не хотите остаться? Уходите?

— Чтобы жить, нужно за что-то зацепиться. За смерть не зацепишься.

Наступило долгое молчание.

— Но это и моя смерть, — отозвалась вдруг прабабка. — Я цепляюсь за саму себя. За себя прежнюю, которой уже нет. И когда смотрю туда, на мелькающие в аллеях тени, думаю, что мы…

— Неисправимые безумцы, — проворчал их собеседник.

— Я думаю, — докончила прабабка, устремив взгляд в пламя костра, — что мы, несмотря ни на что, сохранили веру и варшавское упрямство. А может, и надежду? В одном я уверена: нам теперь завидуют. Подбросьте еще пару веток. Ничего нет лучше, чем в такую ночь греться у огня у себя дома.

На Хожей уцелели лестницы и могучие своды, в сентябре привлекшие внимание немца из «пятой колонны». Они поднялись по закопченным мраморным ступеням на третий этаж с тайной надеждой, что, может быть, все-таки… Хотя бы одна комната возле кухни… Но там было все и не было ничего. Буфет сгорел, но на его месте на полу еще стояли высокими стопками тарелки, блюдца, блюда. Стефан поднес поближе свечу и дотронулся до одной из стопок, но она тут же развалилась, обратившись в прах. Это были тарелки-призраки, прикосновение превращало их в кучку серого пепла. То же было и с книгами. Их переплеты, стоило к ним притронуться, рассыпались, становились ничем. На полу валялись какие-то обугленные предметы и несколько дюжин заржавленных лезвий. Должно быть, здесь уже побывали мародеры, забрали серебряные рукоятки ножей, ложки, подносы. Анна унесла из гостиной только почерневшую пепельницу, уцелевший символ жилища — урну, полную пепла. Лестничные марши, ведущие на верхние этажи, были повреждены, кухня и площадка черного хода завалены обломками.

На этот раз даже прабабка не стала утверждать, что обрела крышу над головой. Слишком страшно было в этой покойницкой, каждый мог сюда войти, как к себе, и остаться. А «Мальва»? Может, в Константине от дома что-нибудь сохранилось?

У ворот они встретили пани Амброс и обрадовались ей, как самому близкому человеку. Она много чего знала. Знала, что нигде поблизости нет воды, колодец завален. Что пригородные поезда не ходят. Идти в Константин пешком, по снегу? Лучше подождать. Заходили сюда двое оборванцев, что-то написали на стене мелом. Спрашивали про Анну. Может, нашли где-нибудь жилье?