Подобно фотографии, которую можно сделать в этой местности, эстетика медленного, о которой шла речь в этой книге, проявляет нашу способность воспринимать и запечатлевать одновременность разных темпоральностей в пространстве настоящего. Она позволяет воспринимать соседство старого и нового, стремительного и неспешного, непрерывного и прерывного, не требуя при этом ставить одно выше другого или концептуализировать разные временны́е графики и длительности как части единой (или, если уж на то пошло, диалектической) динамики. Как бы сильно ни разгонялась современная эпоха, именно медленность позволяет нам распознавать неоднородность того или иного пространства, выявляя одновременное присутствие в нем разных скоростей изменения и движения. Каким бы медленным и устаревшим ни казалось гуманитарное письмо представителям других областей знания или чиновникам, потенциально оно может достичь чего-то подобного. Вместо того чтобы ограничиваться изучением единственной траектории изменений, оно дарит неповторимую возможность взвешенной рефлексии о взаимодействии разных аспектов времени и об их роли в возникновении культурных смыслов, ориентиров и ценностей. Ученые-гуманитарии могут смело парировать упреки в отставании от научно-технического прогресса и заявлять о безусловной современности своего медленного труда, одна из целей которого – усложнять существующие концепции прогресса и движения и способствовать созданию возможных версий еще не определенного будущего. С точки зрения гуманитарных наук медленность не равносильна тоске по дотехническому прошлому или сопротивлению силам, приближающим будущее. Она означает лишь готовность к бестрепетному взгляду на настоящее, осмыслению современности во всем ее многообразии и неясности – то есть к позиции современников в интерпретации Джорджо Агамбена: своевременных и вместе с тем несвоевременных[219].

В 11 книге «Исповеди» блаженный Августин предпринимает знаменитую попытку определить природу времени: «Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему – нет, не знаю»[220]. Чтобы преодолеть это затруднение, Августин выдвинул понятие distentio animi – растяжения, или расширения души. Согласно этой концепции, время невозможно помыслить в отрыве от способности человеческого разума простираться в разных направлениях и постоянно балансировать между ожиданием, памятью и вниманием. Иными словами, для объяснения природы времени необходимо исследовать движения разума, предвосхищающего, воспринимающего и помнящего те или иные события из недолговечного настоящего[221].