Таким образом, предчувствие неминуемого поражения стало заметной составляющей modus operandi гуманитарно-научного письма. Вечные укоры в неисправимой медлительности удручают нас и лишают энтузиазма, необходимого для исследования новых территорий, для инициирования и поддержки критической письменной полемики о маршрутах современной культуры, включая те, что выходят за пределы основных гуманитарных дисциплин. Вместо того чтобы заниматься непрерывной рефлексивной работой и исследовать вполне определенную природу взаимоотношений между техникой и культурой, прогрессом и памятью, инструментальным разумом и эстетическим опытом, мы или просто копируем методы естественных и точных наук в надежде привлечь к своей работе больше внимания, или позиционируем гуманитарное письмо – из циничных или нарциссических побуждений – как практику хронического отставания, неспособности идти в ногу со скоростью и техническими требованиями современной научной жизни. В лучшем случае мы тешим свое самолюбие, следуя по стопам коллег из таких бурно развивающихся областей знания, как неврология или информационные технологии. В худшем – гордимся очевидным недостатком общественного внимания как свидетельством героизма нашей миссии и возводим письмо, не поспевающее за господствующей экономикой внимания, в ранг тайного оружия академического автора.

Если вышеизложенные интерпретации не лишены некоторой ценности, они должны предоставить ученым-гуманитариям веские аргументы в защиту тех или иных гуманитарно-научных начинаний и помочь пересмотреть традиционное (само)восприятие гуманитарного письма как безнадежно отставшего от современности. Описанная в моей книге эстетика медленного пробуждает чувство сопричастности современности, поскольку противостоит пониманию истории как линейной последовательности событий, согласно которому новое просто приходит на смену старому, а быстрота и мгновенность уничтожают саму возможность сдержанных, размеренных действий. Иными словами, такая эстетика открывает нам глаза на динамическую одновременность множества происходящих с разной скоростью изменений и движений, не ограничивая какие-то из них замкнутой сферой прошлого и не превознося другие как единственную дорогу в будущее. Ничто не мешает посмотреть с этой же точки зрения и на мнимое соперничество между стремительным научно-техническим прогрессом и такими якобы медлительными, отстающими дисциплинами, как литературоведение и культурология. В сущности, современные гуманитарные авторы должны научиться обращать свою кажущуюся (другим и самим себе) медлительность в движущую силу критического анализа и исследовательских интуиций. Нужно не оплакивать возможный крах своей науки, а деятельно включаться в современную борьбу за внимание и осмыслять ее – в частности, аргументированно выступая против монолитных концепций истории, развития, перемен и движения. Если подвижность не сводится только лишь к наиболее эффективному способу перемещения из одной точки в другую, то гуманитарному письму должна принадлежать ведущая роль в картографировании времени и изменении такого положения, при котором ученые, инженеры, экономисты, литературные критики и художники не могут считаться со-временными друг другу вне зависимости от того, насколько разобщенными ни казались бы их траектории деятельности и развития.