Из анализа приговора 30 июня неизбежно следует вывод, что редакция данного законодательного акта принадлежала той стороне подмосковного ополчения, которую можно назвать консервативной и землевладельческой. Представителем ее был Ляпунов. Понимая его силу как вожака торжествовавшей в рати партии, летописец о приговоре 30 июня выразился так, как будто Ляпунов «повеле написати приговор». Неточное формально, это выражение, однако, вполне справедливо приписывает почин и руководство в совете 30 июня не тушинским «боярам», а предводителю земских дружин, еще недавно ведших борьбу с Тушином. Эти земские дружины Поморья и Замосковья еще один лишний раз обнаружили, что они сильнее казачьих полков. Одолевая казаков в открытых боях времен царя Василия, они и теперь, в мирных отношениях, взяли верх над казачеством и думали подчинить его своим земским порядкам, своему начальственному надзору. Приговором 30 июня они набросили на вольную казачью массу сеть стеснений и обязательств, скрепленных подписями казачьих «атаманов, судей, ясаулов и сотников» на подлинной приговорной грамоте. Казаки, разумеется, поняли то положение, в какое их поставил земский приговор, и не были склонны с ним помириться. Не имея законных средств повернуть дело по-своему и переделать приговор в свою пользу, они пошли на открытый мятеж против земской власти. Особенно раздражились казаки на того, кого считали виновником приговора, – на Ляпунова: «И с тое же поры начаша под Прокофьем думати, како бы его убить». Поводом послужило деятельное применение постановлений 30 июня, направленных против казачьих разбоев. Говорили, будто бы Ляпунов «велел в городы писать грамоты: воров казаков имать и присылать под Москву, а иных воров, на кого приедут, (тому) с ними битися и от своих животов (то есть имущества) побивать». Этим правом самообороны с особенной ревностью воспользовался один из Плещеевых (Матвей) и превратил его в самосуд. Он «поймал» – вероятно, на «воровстве» – 28 казаков и посадил их в воду. Товарищи их спасли и привели в таборы под Москву. В таборах поднялся бунт: «шумяху на Прокофья» и покушались его убить. Ляпунов даже решил бежать на Рязань и уже ушел из своего стана. Его догнали и убедили остаться; дело затихло, хотя и не надолго. При новой вспышке страстей враги Ляпунова заманили его для объяснений в казачий «круг» и там изменнически убили (22 июля 1611 года). Насилие было так возмутительно, что поразило даже «врага» Ляпунова, Ивана Никитича Ржевского, типичного «перелета» того времени, изменившего и Шуйским, и Вору с Рожинским, и Сигизмунду с Владиславом. Он «казакам стал говорить: за посмешно де Прокофья убили, Прокофьевы де вины нет», – и был убит вместе с Ляпуновым[224].