И к другому «нестроению» приговор 30 июня отнесся с той же самой тенденцией. Это нестроение выражалось в казачьем своеволии. Из полков Заруцкого и Просовецкого казачьи станицы «человек по двести и по триста и больше» ездили по дорогам, въезжали «в села и в деревни и в городы на посады» и везде грабили и били людей. Поэтому движение по дорогам остановилось и население боялось сноситься с подмосковным лагерем. Ляпунов в Разряде «многажды говорил» другим воеводам, что необходимо принять меры против разбоев и не выпускать казаков из таборов, «чтоб под Москву всякие ратные люди и торговые люди ехали без опасенья, чтоб под Москвой ратным людям нужи не было». Заруцкий и Просовецкий увещевали казаков перед Разрядом, и казаки торжественно обещали своим воеводам не воровать и из-под Москвы не ездить. Но они не сдержали слова. Тогда пришлось прибегнуть к мерам иного порядка, и приговор 30 июня с некоторой подробностью остановился на общем определении положения казаков в земском ополчении. Прежде всего, из всей казаковавшей массы он выделил атаманов и казаков, которые «служат старо», то есть которые давно и официально были признаваемы в этом звании и служили государству сотнями с городов или станицами с Поля. Этим старым казакам приговор предоставлял на выбор: или «верстаться поместными и денежными оклады и служить с городы», или же получать «хлебный корм с Дворца, а деньги и из Четвертей, во всех полкех равно» (§ 17). В первом случае казаки стали бы «поместными» или «беломестными» и вошли бы особым чином в состав поместного служилого класса, слившись с уездными дворянами и детьми боярскими как по форме земельного владения, так и по роду службы. Во втором случае они остались бы вольными казаками на казенном жалованье. И то и другое поставило бы их в зависимость от государства и превратило бы из оппозиционного слоя в опору старого политического и общественного порядка. Словом, предположенная относительно старых казаков мера имела целью примирить их с существовавшим строем отношений, приняв на иждивение государства. Прочие элементы казачества даже не называются в приговоре казаками: они разумеются под общим выражением «холопи боярские или какие люди не буди» (§ 18). Как они, так и старые казаки под одним наименованием «атаманов и казаков» лишаются права назначения на должности в местной администрации. «А с приставства из городов и из дворцовых сел и из черных волостей атаманов и казаков свесть, – говорит приговор (§ 17), – а посылати по городом и в волости для кормов дворян добрых, а с ними для россылки детей боярских и казаков и стрельцов». Казак вне своего табора отдавался, таким образом, в полное подчинение дворянину, выходя в города и в волости не со своим атаманом и не в казачьей станице, а только в составе дворянского отряда. Для казачьих «полков», составлявших «великое войско» Заруцкого и Просовецкого, это было стеснением и обидой. Мало того, в приговоре 30 июня было проведено в самой категорической форме такое постановление, которое уничтожало самый источник, полнивший казачество. Оно гласило относительно вывезенных и выбежавших «боярских крестьян и людей», что «надлежит по сыску крестьян и людей отдавать назад старым помещикам» (§ 23). Это было явное признание того самого крепостного порядка, против которого живым протестом было казачество в его целом, во всей его массе, «старой» и нестарой[223].