— Можно и раньше. Я тебя буду ждать.

Это был их последний разговор в квартире. Потом Риту провожали. На вокзал ехали на такси. Аня вызвалась помочь Марии Гавриловне посадить Риту в вагон. Взяли с собой и Тоню. Ехали через площадь, мимо белой церкви. Потом по улице Маяковского.

Вокзал, с которого уезжала Рита, назывался Московским.

Тоня спросила:

— Почему он Московский? Ведь ты уезжаешь в Мурманск.

— В Мурманск поезда идут с Московского, — объяснила ей Рита.

Потом она поднялась по ступенькам в длиннющий зеленый вагон и смотрела на них через большое потное окно. Рита все время что-то говорила, но слышно ее не было. Тогда Рита пальцем нарисовала на стекле паровозик с дымом, и Тоня поняла — это значило: «Приезжай!»

Поезд тронулся с места ни с того ни с сего. Не было даже гудка. Рига поплыла в окне. Она замахала рукой, и Тоня вдруг почувствовала, что начинает плакать. Но она все-таки удержалась, только проглотила что-то соленое. Все трое пошли рядом с вагоном, но поезд побежал быстрее, и Риты почти не стало видно. Мария Гавриловна вытащила платок — глаза у нее были мокрые.

— Зачем вы плачете? — сказала ей Тоня. — Ей не будет скучно. Там ведь Юра.

Начиналась обманчивая ленинградская зима.

С утра квадрат двора белел выпавшим снегом. Днем столбик уличного градусника снова переваливал нолевую отметку. С крыш текло. Внизу густело бурое месиво. Погода упрямо не слушалась календаря.

В один из сырых, дышащих простудой дней Петр Васильевич впервые побывал на родительском собрании в школе. Случилось так, что собрание совпало со свободным днем в театре, и Аня отправила в школу мужа.

Ушел он туда чуть взволнованный, немного торжественный, а вернулся задумчивым и решительным.

— Тоня, — строго спросил Рябиков, когда все трое собрались за вечерним чаем, — почему ты мяукала на уроке?

Как всегда бывало в таких случаях, уши Тони вспыхнули, а голова опустилась вниз.

— Ну, объясни, зачем это ты?

— Это мальчишки, — выдавила из себя Тоня. — А мяукать они вовсе не умеют. Я им показала, как мяукают.

— На уроке?

— А они на уроке мяукали.

— Но ведь ты была еще дежурной!