Могут возразить, однако, что государство все же должно удержать кое-что для своих собственных ближайших целей. Конечно, оно будет пользоваться юристами и врачами, как оно пользуется офицерами. Но все это будет оставаться в тесно размеренных границах, и если государство устроит для своих собственных целей институты технического образования, чтобы не зависеть от частных лиц, то отсюда не должно еще получиться нынешней несправедливости, когда рядом с этим давится свободное преподавание. Государство не имеет иной задачи, кроме уничтожения преступлений, прежде всего внутри себя, а затем и во внешней сфере. С точки зрения нынешних отношений это – уже довольно обширная задача, а именно это есть попечение о юстиции и юристах, о воинах и о военных врачах вместе с необходимыми здесь финансовыми операциями. Около этого центра группируется и многое другое, вроде полиции безопасности и остальной полиции. Итак, к сожалению, нельзя ожидать, что государство останется без сферы приложения, пока его питает преступление, делающее государство необходимым злом.

Где государство действует с положительными и безвредными целями, там оно не составляет для нас вопроса, так как мы имеем в виду лишь преступление и его рост до степени варварства. Если государство в смысле охраны функционирует достаточно хорошо и таким путем достигает целей свободы, вместо того чтобы им вредить, то оно хорошо устроено, и вопрос об особенной форме строя ставить не приходится. Представительство и выборы являются тогда способами выражения хороших качеств нации и общества – если только, конечно, вредные клики не пользуются ненадлежащим господством, чтобы не оставить избирателям иного выбора, кроме как навязанных им кандидатов.

При всем том образование какого-либо нового строя является всегда трудной вещью, как уже научила тому французская революция. Соперничества в достижении власти, и притом кровавые соперничества, в которых революционеры уничтожают друг друга, имеют место даже тогда, когда есть налицо конвент, избранный всей нацией, конвент, которому повинуется военная сила. Если же в хаосе дело доходит до приведения в действие техники военного насилия, тогда строй превращается в милитаристский, как в новейшие времена показал в особенности бонапартизм. Конечно, не исключается возможность того, что мощь солдатского вождя и чувство права, в виде исключения, соединятся в одном лице; но такие шансы, на которые и мы рассчитываем, остаются скудными и умеренными, пока слишком мало сделано для подготавливания действительно правомерной воли.