Теперь ему было сорок, но выглядел он гораздо старше. Маленькие прищуренные глаза под нависшими рыжеватыми бровями, узкая полоска усов, острые скулы, продолговатое жесткое лицо. Сотни маленьких и больших фотографий, на которых было запечатлено это лицо и анфас и в профиль, — лежали в папках наших и иностранных разведывательных служб. Пограничные патрули неустанно искали Караосмана. Но не зря его учили в специальных школах: он всегда заметал следы, выбираясь из самых замысловатых ловушек. Имя его нагоняло страх на жителей пограничья и доставляло массу неприятностей пограничной охране.

У Караосмана был особенный, отличный от других почерк: он непрерывно расширял сеть своих агентов в пограничных селах, но его люди друг друга не знали. Встречи с ними назначал обычно днем, где-нибудь в поле, избегая стычек с пограничным патрулем, но, когда столкновения было не миновать, нападал первым: швырнув гранату, открывал огонь из автомата и, прорвавшись сквозь этот, как говорили пограничники, огненный клубок, исчезал в зарослях.

Вот и теперь Караосман чувствовал себя словно загнанный волк, одинокий, измученный, теряющий силы. Настороженно оглядываясь, бросил возле дома несколько мелких камешков и только тогда немного успокоился. Сжавшись в углу под навесом, смотрел сквозь щель в калитке на другую сторону улицы, где протянулось кладбище, заросшее бурьяном, с торчащими над ним, словно человеческие головы, надгробными камнями.

Дождь усилился. Все, что было видно вокруг, превратилось в сплошную серую массу. Время встречи с Саиром приближалось. Вот-вот со стороны кладбища мог прозвучать знакомый сигнал. Прислушиваясь, Караосман молил бога, чтобы на этот раз помощник его был не один, чтобы привел наконец Арие. В третий раз посылал он Саира в Пловдив, в третий раз ждал здесь свою дочь, надеясь увести ее на ту сторону. Вслушиваясь в мерный шум дождя, Караосман чувствовал, как и шум этот, и невидимые испарения гниющего сена понемногу его усыпляют. Измотанный долгой дорогой, пригревшись, он медленно, незаметно засыпал, опустив подбородок на мокрую руку, — засыпал, хотя глаза были открыты, а палец лежал на спусковом крючке. Откуда-то долетел тихий перезвон колокольцев, потом в эту мелодию вплелись голоса, кто-то протяжно крикнул, залаяли собаки — вроде идет Караосман к мечети, вроде бы к людям, выходящим из широких дверей, ноги его шлепают по мокрому песку, их окатывают холодные волны, заполняя следы. Шагает он так по влажному песку, а протяжный голос словно гонится за ним: «Арие-е-е-е!» Караосман оборачивается. На всем пляже — только один зонтик, и под ним сидит Грейс, а рядом — Арие. Как она похожа на Жемине, на мать! В таком же точно платье — белом, полотняном, с вышивкой — Караосман когда-то впервые увидел Жемине…