Погруженный в воспоминания, гонимый тревожными мыслями о несбывшейся сегодняшней встрече, Караосман приближался к северным окраинам Краснова. С хребта село виделось как на ладони — серый удлиненный эллипс, составленный из кубиков, перерезанный бурлящей рекой, вечно играющей на гладких серых камнях.

Только на нижнем, восточном конце эллипса то сильнее, то слабее мигали три тусклые электрические лампочки — мигали в зависимости от пульса маленького динамо. Они висели над штабом пограничного участка.

2

2

В тот же вечер в Красново, в школьном классе, собрались рабочие лесохозяйства. Все были в резиновых царвулях, запах которых, смешиваясь с запахом пота, наполнял небольшую, тесную комнату. Рассевшись за парты и стоя у стен, мужчины внимательно слушали командира группы содействия — Пармака. Этот человек, пожилой, с проседью в поредевших волосах, был и кметом, и командиром, и советчиком красновских жителей. Руководство околийского центра наметило его будущим секретарем партийной организации, для создания которой в Краснове уже созрели условия.

Пармак был краток: обстановка требовала как можно скорее разъяснить задачи членам группы содействия, чтобы все были готовы. Скользнув взглядом по усталым лицам и думая о том, что он уже сказал и что еще нужно сказать, командир закончил:

— Значит, ясно! Если штаб даст оружие, вы его получите. Если же…

— Даст не даст! — прервал его кто-то из-за парты. — Мы ведь будем преследовать вооруженного врага. Значит — даст!

Мужчины зашумели, поддерживая требовательного своего товарища. Всем хотелось получить оружие. Пармак поднял руку над головой, гул стих.

— Ты, Салих, глупости говоришь. В армии свой порядок. Ты ведь солдатом был!

— Ну, был. И ружье у меня было.

Все снова загалдели. С задних парт неслись возгласы:

— Пармак, Салих прав!

— Прав Салих, должны нам выдать оружие!

— Тихо! — сказал Пармак, водворяя порядок.

С первой парты поднялся человек в заячьей ушанке и, не ожидая, когда ему дадут слово, сказал:

— Ты, Пармак, больно уж здорово говоришь. Сам к нашим засадам небось с «манлихером»[1] приходил? А мы что, с топорами будем за Караосманом гоняться? Он от пограничников, у которых и винтовки, и автоматы, и бомбы, убегает, а мы — с топорами да с охотничьими ружьями…

— Бай Соко, ты совсем недавно в запасе, ведь на фронте был! А про дисциплину запамятовал. Я же сказал — в армии свой порядок! Но я просил оружие и опять просить буду.

— Ну, тогда другое дело! — закричали рабочие одобрительно.

Дверь скрипнула. Вошел, опираясь на палку, невысокий худой человек с живыми, быстрыми глазами. Наклонив голову к левой руке, которая была как-то странно согнута в локте — очевидно, не разгибалась, — он коснулся козырька кепки и снял ее. Затем, встав около стены, смиренно посмотрел на Пармака.