(6) Во: Ди, спаси меня! Ди: Что случилось? Во: На меня Иванов хочет ГЛОНАСС поставить! Ди: Садист! ‹…› Во: Если узнаю, кто эту модернизацию придумал, я его на ВАЗ положу и сверху ГЛОНАССом, ГЛОНАССом, ГЛОНАССом этим прихлопну![192]

(6) Во: Ди, спаси меня!

Ди: Что случилось?

Во: На меня Иванов хочет ГЛОНАСС поставить!

Ди: Садист!

‹…›

Во: Если узнаю, кто эту модернизацию придумал, я его на ВАЗ положу и сверху ГЛОНАССом, ГЛОНАССом, ГЛОНАССом этим прихлопну![192]

Еще один способ абсурдизации языка – это ситуация двойного деформирования, в которой распадающаяся звуковая речь сопровождается субтитрами, написанными деформированным текстом. Использование в написании языковых эрративов «падонковского» языка – одна из таких форм. В других слова сливаются одно с другим, образуя своеобразные гибридные словозвуки, как в примере (7):

(7) Во: тр-тр-тр, а я крутой мацициклистыр-тыр-тыр-тыр! Ди: мацициклист?[193]

(7) Во: тр-тр-тр, а я крутой мацициклистыр-тыр-тыр-тыр!

Ди: мацициклист?[193]

Абсурдопорождающее состояние разрушающейся речи напоминает состояние лингистической афазии, о которой пишет Сергей Ушакин в связи с выражением постсоветской субъективности [Ушакин 2009]. По Ушакину, травматизированный язык порождает антиречь, социальную немоту, сводящуюся к невозможности создания какого-либо социально ценного нарратива современности. Это состояние фактически пикториально отражено у Козырева: на мультфильмовской картинке рты говорящих «рулитиков», как кляпом, закрыты полосками бумаги, в чем можно легко усмотреть те самые отсутствие языка и социальную немоту, о которых говорит Ушакин.

Представляется, что абсурдистское использование языка в данном случае продолжает гоголевско-хармсовскую традицию в русской литературе, в которой семантика абсурда подключается для разрешения конфликта между языком и социальным миром. Так, существенные лакуны в реальности просвечивают в диалоге, в котором ни один из персонажей не знает, сколько их (персонажей) на самом деле (8):