Но есть одно предложение, которое стоит особняком, которое меня озадачивает, которое качает в колыбели мой мозг, когда я ночью лежу без сна. С этого предложения она начинает. Она говорит так, словно знает, насколько тяжко и изнурительно все это было, так уверенно, словно сама все это прожила – прятки и бегство, и ложь, и защиту.

– Тайны. Они имеют над нами такую огромную власть, не правда ли?

* * *

С этой минуты и навсегда маленькая девочка поселяется в моих тенях, как раз когда я снова переезжаю в Нью-Йорк, чтобы начать работать в одной из ведущих юридических фирм. Я знаю, что она там, смотрит, как я играю назначенную мне роль в моей позолоченной «американской мечте», живя моей пустой манхэттенской жизнью, полной любой еды, одежды и вещей, какие я только могу пожелать. Невозможно понять, что некоторых вещей недостаточно, пока их не получишь.

Поначалу я веду себя так, будто ее не существует. Пытаюсь снова закидать ее землей в своем сознании. Но слишком поздно: она уже откопана. Яснее всего я понимаю это в первые секунды каждого утра. Открывая глаза, я забываю, кто я есть и как дошла до того, чтобы гнаться за этой жизнью. А потом вижу ее в уголке своей спальни, по-прежнему напуганную, по-прежнему голодающую. Я устремляю взгляд мимо нее в окно, мой разум рыщет за Гудзоном, уносясь в Джерси-сити, к порогу кондоминиума, в котором теперь живут Ма-Ма и Ба-Ба, с виду свободные и в безопасности, но на самом деле – за решеткой, выкованной травмой. А потом я скольжу вперед во времени и вижу себя на много десятилетий старше, с седыми волосами и обвисшей кожей, за этими же решетками, и маленькая девочка по-прежнему съеживается рядом со мной.

Я повторяю слова судьи. Это превратилось в мою ежедневную утреннюю практику, но на этот раз, почти год спустя, я чувствую, что ложь выскальзывает сквозь вязь моей мантры. Мои мышцы расслабляются, теряя напряжение, о существовании которого я и не подозревала, и на фоне собственных истин я наконец‑то могу свободно признать: я устала. Я очень устала бежать и прятаться, но делала это так долго, что не знаю, как теперь остановиться. Я не умею делать что‑то другое. Это все, что я умею, – давать себе определение на фоне нелегальности, одновременно прошивая ее в свои вены.

Слова судьи – мое гнездышко из одеяла, и в их уютных объятиях я вновь обретаю безопасность, которую знавала когда‑то – давным-давно.

Я снова поворачиваюсь к окну и впервые вижу, как маленькая девочка вспыхивает сиянием на фоне восходящего солнца. А потом пробую кое-что новое. Я смотрю этой мудрой маленькой девочке в глаза и протягиваю свою руку навстречу ее руке.