В те годы, пока мы живем в Канаде, мои попытки скрывать эту маленькую девочку не отличаются последовательностью. Она прячется за занавесками и под кроватью, всегда оставаясь отчасти на виду: тут грязная кроссовка, там синюшная, раздутая рука. Я игнорирую признаки ее присутствия, сосредоточиваясь на чем угодно другом. Смотрю на своих коллег на многих временных работах, на которые устраиваюсь, пока учусь в старших классах, и делаю вид, что я точно такая же, как все остальные, словно моим первым рабочим местом была не «потогонка», словно я уже не ощущаю на загривке жаркого дыхания нищеты и голода. Я смотрю на Ма-Ма, которой становится то хуже, то лучше, и на Ба-Ба, у которого ярость, страх и паранойя сменяют друг друга, когда сцены из детства снова и снова разыгрываются перед его отсутствующим взглядом. А пристальнее всего я смотрю на труп их брака, гниющий в склепе, который мы выстроили втроем.

* * *

Я начинаю хоронить эту испуганную маленькую девочку, начинаю заворачивать ее в саван и кидать землю на ее скрюченное калачиком тело, только когда решаюсь вернуться в Америку – на сей раз легально, – чтобы поступить в колледж, а затем в юридическую школу. В конце концов, чтобы осуществить счастливую концовку «Пекинца в Нью-Йорке», я должна вначале вернуться в Нью-Йорк. Я нахожу лопату для этого дела в Суортмор-колледже, где мой консультант, профессор с седеющей бородой, смеется, когда я заявляю о своем намерении учиться в одной из лучших юридических школ. Идет первая неделя моего первого курса, и он заявляет, что, поскольку никогда не слышал о моей средней школе, я – отнюдь не суперзвезда. В этом роскошном кампусе я впервые узнаю, как мало мне было дано в детстве, как много было у всех остальных – лишения, складывающиеся на моих плечах стопкой, одно поверх другого, еще много лет после самого факта лишений.

Я спешу закидать рыхлой землей ту маленькую девочку, учась в юридической школе, где с запозданием на один удар сердца осознаю, что, возможно, всегда буду окружена людьми, у которых нет моих глубоких ран, людьми, выросшими в мягкой подпушке из привилегий.

Совершив это открытие, я принимаюсь копать быстрее, засыпая ее голову и немытые волосы градом из случайно подвернувшейся гальки и камней. Я вызнаю биографии своих соучеников и подражаю им. «Я тоже выросла на Манхэттене, – пробую почву я. – Мой папа тоже юрист». Это ложь только наполовину. Частичная ложь. Но все равно ложь, потому что в ней опущена ключевая правда. Так же, как в детстве, я надеваю на себя эту ложь и живу в ней. Но она не делает меня «своей».