— Ай-яй-яй… Гурин! Поэт-безбожник! — И он засмеялся. — Пишешь стихи?
— Ай-яй-яй… Гурин! Поэт-безбожник! — И он засмеялся. — Пишешь стихи?
— С тех пор бросил… А потом, во время оккупации, снова начал.
— С тех пор бросил… А потом, во время оккупации, снова начал.
— Понимаю… Ребриной, значит, не удалось задушить талант в самом его зачатке.
— Понимаю… Ребриной, значит, не удалось задушить талант в самом его зачатке.
— Вы помните Ребрину? — удивился я.
— Вы помните Ребрину? — удивился я.
— О, милый друг, уж Ребрину-то мне во век не забыть! — сказал он. — А ты? — Майор пощупал мои погоны. — Сержант? Почему? Ты должен быть уже по крайней мере лейтенантом.
— О, милый друг, уж Ребрину-то мне во век не забыть! — сказал он. — А ты? — Майор пощупал мои погоны. — Сержант? Почему? Ты должен быть уже по крайней мере лейтенантом.
— Мало воюю, Григорий Иванович… Всего второй год. Так случилось…
— Мало воюю, Григорий Иванович… Всего второй год. Так случилось…
— Понимаю… Ну, что ж! Догоняй своих сверстников. Желаю удачи.
— Понимаю… Ну, что ж! Догоняй своих сверстников. Желаю удачи.
— Спасибо.
— Спасибо.
— Надеюсь, в следующий раз встречу тебя офицером! — Он обнял меня и быстро зашагал вдоль траншеи.
— Надеюсь, в следующий раз встречу тебя офицером! — Он обнял меня и быстро зашагал вдоль траншеи.
Но встретиться нам больше не пришлось, и о дальнейшей судьбе своего учителя я до сих пор так ничего и не знаю.
Но встретиться нам больше не пришлось, и о дальнейшей судьбе своего учителя я до сих пор так ничего и не знаю.