Нет, господа мои, искусство вовсе не в опасности – ведь искусства больше не существует. Оно мертво. Оно было развитием всех вещей, оно еще обволакивало красотой картофелеобразный нос и похожие на свиное рыло губы Себастьяна Мюллера, оно было прекрасной иллюзией, исходившей от солнечно-веселого чувства жизни (!) – и вот теперь уже ничто не поднимает нас ввысь, ничто!.. Абсолютная неспособность… это – экспрессионизм… Пишущий или рисующий обыватель мог при этом вообразить себя форменным святым, он, наконец, как-то рос и поднимался выше себя самого, за свои собственные пределы – в какую-то неопределенную, общую всемирную опьяняющую мечту, – о экспрессионизм, ты, изменивший пути развития мира и направивший его к романтической лживости… (Рауль Хаусманн. Немецкий обыватель сердится).

Нет, господа мои, искусство вовсе не в опасности – ведь искусства больше не существует. Оно мертво. Оно было развитием всех вещей, оно еще обволакивало красотой картофелеобразный нос и похожие на свиное рыло губы Себастьяна Мюллера, оно было прекрасной иллюзией, исходившей от солнечно-веселого чувства жизни (!) – и вот теперь уже ничто не поднимает нас ввысь, ничто!.. Абсолютная неспособность… это – экспрессионизм… Пишущий или рисующий обыватель мог при этом вообразить себя форменным святым, он, наконец, как-то рос и поднимался выше себя самого, за свои собственные пределы – в какую-то неопределенную, общую всемирную опьяняющую мечту, – о экспрессионизм, ты, изменивший пути развития мира и направивший его к романтической лживости… (Рауль Хаусманн. Немецкий обыватель сердится).

Не случайно эта поза непримиримого критика искусства вновь обрела огромную популярность к 1968 году, когда Дада новых левых «возродился» в активизме, хеппенинге, «Go-in», «Love-in», «Shit-in» – во всех телесных дадаизмах обновленного кинического сознания.

Дада поднимает бунт не против буржуазного «института искусства»[301], дада выступает против искусства как техники придания смысла. Дада – это антисемантика. Он отвергает «стиль» как симуляцию смысла, как его подсовывание, как лживое «приукрашивание» вещей… Как антисемантика, дадаизм систематически разрушает, – разрушает не метафизику, а разговоры о ней: область метафизики освобождена и очищена, чтобы устроить на ней площадку для праздников; там дозволено всё, только не «мнения». Дадаистская ирония должна сравняться по уровню своему с «иронией жизни» (Рауль Хаусманн). Даже дадаизм как стиль был бы уже шагом назад – и именно в этом смысле он становится достоянием истории искусства, которая помещает его в музей стилей и направлений, ставя в один ряд с другими. Предвидя это, Хаусманн говорил, что он, собственно, антидадаист. Поскольку дада – это метод, его нельзя «усадить на стул», четко определить ему место и зафиксировать в неподвижности; каждый стиль – это стул. В этом смысле дада понимает себя даже как «точную технику» – он всегда и методично говорит «нет», если появляется какой-то «смысл мира», который не признается, что он есть бессмыслица. Всякое формирование мнений, всякая идеализация снимается и преодолевается в духовном движении – монтаж и демонтаж, импровизация и опровержение самого себя прежнего.