Непостижимость и мгновенность смерти в современной артиллерийской войне, – смерти, которую техника лишила достоинства и возвышенности, – взорвала все категории обычного смыслопридания. Абсурд поднялся до статуса феномена-в-себе, до голого и не поддающегося никакому толкованию факта, который подавлял мышление жестокостью своего «вот так, и никак иначе». О силе этой абсурдности свидетельствуют и постоянные попытки преодолеть ее, познанную, путем формирования антиабсурдистских настроений (левого или правого толка).

Они не называли это «битвой» или «войной», они называли это просто – «передовая», а о себе самих говорили – «мы там, снаружи». Так они месяцами болтались, словно маятник, между лапами смерти, но не говорили всему в итоге ни «да» ни «нет», а делали свое дело без слов, без лишних взглядов, без мыслей… Их нельзя было уже отличить друг от друга… В этой раскаленной печи они избавились от всего, различавшего их, и стали одинаковыми, пока наконец не остался один немецкий солдат-фронтовик, который, обретя твердость камня, принял на себя всё: дело войны и голод, смертельную усталость и грязь, дождь и огонь, кровь, мерзость и смерть. <…> Они жертвовали собой день за днем, ночь за ночью… Многие захлебнулись в грязи воронок, не желая бросать пулемет. …Они умирали среди грохота, дыма, газа, грязи и дождя. Они умирали в глубоких траншеях, засыпанные взрывами и задыхаясь под навалившейся землей. Они умирали, раздираемые кашлем от газа. Они умирали от жгучей боли в ранах. Они умирали везде: на земле, под землей, в воздухе, в мертвых лесах, на холмах, в воронках от снарядов. В конце они сражались уже без всякой надежды. Они были брошены всеми и стояли в одиночку. Единственное, чего у них было не отнять никому: они знали, какими они были (Schauwecker F. Aufbruch der Nation. S. 353).

Они не называли это «битвой» или «войной», они называли это просто – «передовая», а о себе самих говорили – «мы там, снаружи». Так они месяцами болтались, словно маятник, между лапами смерти, но не говорили всему в итоге ни «да» ни «нет», а делали свое дело без слов, без лишних взглядов, без мыслей…

Их нельзя было уже отличить друг от друга… В этой раскаленной печи они избавились от всего, различавшего их, и стали одинаковыми, пока наконец не остался один немецкий солдат-фронтовик, который, обретя твердость камня, принял на себя всё: дело войны и голод, смертельную усталость и грязь, дождь и огонь, кровь, мерзость и смерть. <…>

Они жертвовали собой день за днем, ночь за ночью… Многие захлебнулись в грязи воронок, не желая бросать пулемет.