Он неуверенно кивнул. Она посмотрела на него и поняла, что эти слова, такие простые и очевидные для нее, были для него утешением и что он хотел бы слышать такие каждый божий день.

– Знала бы ты, как я сожалею, – сказал Кай Швейгорд. – Он умер из-за меня.

Она сказала, что он слишком строг к себе.

– Ты нас подвел, Кай. Это так. Но и я тебе добавила проблем. И ведь Герхард сам вывалил колокола в воду, а уж они увлекли его за собой.

– И все же… Именно я подтолкнул его к этому.

– Как же это вышло? Объясни, пожалуйста?

Кай Швейгорд не сумел дать ей ответа. Он молчал так долго, что Астрид поняла: он рад, что она пощадила, спросив, не почему он так поступил, а как это вышло. Он откашлялся:

– Не знаю, сколько еще я пробуду здесь пастором. И останусь ли я вообще пастором.

– Да ты серьезно ли? Ты же столько всего успел.

– Как-то все навалилось. Никто не может заставить меня продолжать нести пасторское служение. Что бы я ни делал, какие бы благие намерения ни имел, все оборачивается во зло.

– Ты для нашего села самый лучший пастор. Крут немного, но люди ожидают, что у пастора должен быть характер.

– Возможно, из меня вышел бы неплохой учитель.

– Здесь, в Бутангене?

Он покачал головой:

– Где-нибудь далеко отсюда. Может быть, в Америке. Говорят, в Бруклине есть норвежцы. Много.

Астрид рассказала о письме от Микельсена и о том видении, которое посетило ее у Фрамстадской Бабки.

– Если что, – сказала она, – если случится худшее, ты должен прийти и крестить их у меня в животе.

Он кивнул:

– Тогда мне нужно знать имена.

– Йеганс и Эдгар.