Но если хотим мы постичь зло (подлость, угнетение, пренебрежение) на повседневном уровне жизни, нам надо признать, что люди, впадающие в эти грехи, не всегда демонически хохочут при этом; зачастую они улыбаются, потому что считают себя полезными и добродетельными.

В мемуарах о Холокосте «Я буду свидетелем» Виктора Клемперера [64] люди, лишающие его – потому что он еврей – места преподавателя в университете, права посещать те или иные магазины, его работу и его дома, действуют вежливо, даже виновато. (Это не их затея – им спускают сверху эти придурки в Берлине. Что поделаешь?) Клемперер им даже вроде бы нравится, они не антисемиты, но вместе с тем и не анти-антисемиты. Они хорошо воспитанные, застенчивые, но охотные винтики нацистской машины.

Германия в книге Клемперера чем-то напоминает газетную экспедицию у Гоголя. И там, и там нечто тревожащее (пропавший нос, ненавистническая политика) сталкивается с любезной, благонамеренной учтивостью – учтивостью, какая желает, чтобы все шло своим чередом.

В своих соображениях о классическом романе Грегора фон Реццори «Мемуары антисемита» Дебора Айзенберг [65] подчеркивает то величайшее зло, какое способна причинить горстка злодеев, если их «бездеятельно поддерживают многие-многие другие люди, поглядывающие в окна своих безопасных домов и видящие безоблачное небо». Она перечисляет грехи этих бездеятельных людей: «беззаботность, слабая логика, бытовой снобизм – общественный или интеллектуальный, невнимательность».

Что мешает гоголевскому чиновнику по-настоящему быть полезным? Жесткое размещение себя в себе же самом, предельное предпочтение и защита всего, что есть он сам: его точки зрения, привычек, интересов, понимания границ своей ответственности. Как может что-то происходящее с Ковалевым по-настоящему иметь значение, если оно происходит с тем, кто… не-этот-чиновник?

Ни один из писателей, с чьими работами мы тут знакомимся, включая Гоголя, не мог бы вообразить ужасов Холокоста (или революции в России, или сталинских чисток), но, думаю, Гоголь сумел бы о них поведать; его стиль подошел бы для этого. Я смотрю «техниколоровские» фильмы, запечатлевшие нацистских вожаков на отдыхе, и эти люди кажутся мне совершенно гоголевскими персонажами. Массовые убийцы, нелепые в купальных костюмах, танцуют, огорчаются, иногда робеют перед объективом, их дурные замыслы кажутся им здравыми, и в мозгах у них (технократических, расистских, идеологически накрученных) ходит по кругу вывихнутый сказ.

Позвольте подчеркнуть: повесть наша не склеивается.