Чтобы вычленить, в чем именно состоит этот дух неподатливости гоголевского мира, сосредоточимся на всего одном из разговоров Ковалева (с чиновником в газетной экспедиции, стр. 10–14).

Ковалев, пряча под носовым платком место пропажи носа, сообщает, что хотел бы разместить объявление. Он говорит не «У меня пропал нос», а эдак лукаво / застенчиво: «Произошло мошенничество или плутовство». Не нос он ищет, который прежде находился у него на лице, а «подлеца», кем нос теперь стал (то есть нос со своим отдельным умом). Упирает Ковалев не на то, что у него пропал нос, а на то, что нос оскорбил его, покинув лицо и став кем-то, – кем-то выше Ковалева, кто не являет должного уважения и кого необходимо поймать и образумить.

Чиновник спрашивает его имя. Ковалев отказывается его сообщать. Чиновник не возражает. (Зачем тогда спрашивал?) Чиновник не понимает Ковалева, решает, что Ковалев ищет сбежавшего холопа. (В этом кошмаре мы все дальше отплываем от исходного дела, за которое взялись.) Но чиновник все же худо-бедно понял – или во всяком случае Ковалев принимает его оплошность с небольшой поправкой: сбежавший имеется, да, но это нос. Чиновник слышит неверно и видоизменяет свое недопонимание сообразно обстоятельствам: «И на большую сумму этот господин Носов обокрал вас?» Ковалев вновь поправляет его: «Нос, мой собственный нос пропал неизвестно куда». Чиновника это не потрясает. Впрочем, ему все же нужны дополнительные сведения: «Я что-то не могу хорошенько понять», – говорит он миролюбиво.

Ковалеву необходимо отыскать свой нос не по очевидным причинам (это его нос, и точка), а потому, что пропажу этой части тела невозможно скрыть и… ну, вы же понимаете, он общается со многими важными людьми, и потому…

Он по умолчанию считает, что чиновник, располагающийся не на одну ступеньку ниже Ковалева на общественной лестнице, примет это как резонную причину. Чиновник обдумывает возможное объявление, но отказывается, беспокоясь о репутации издания; нельзя же печатать что-то вот такое возмутительное. Да и вообще, говорит он, если нос пропал, следует обратиться к врачу. Но… он же не в самом деле пропал, а? Ковалев, на его взгляд, «человек веселого нрава и любит в обществе пошутить». (Есть нечто отчетливо гоголевское в представлении чиновника о том, что «человек веселого нрава» способен «пошутить», заявившись в людном месте, где полно посторонних, и заявить, что у него нет носа.)

Подзуженный Ковалев отнимает платок от лица (грандиозное разоблачение, впервые мы получаем подтверждение извне, что носа у Ковалева и правда нет, то есть Ковалев – не сумасшедший, вообразивший, что у него нет носа). «Место совершенно гладкое, – подтверждает чиновник, – как будто бы только что выпеченный блин». Однако ужаса в чиновнике никакого. Он даже не удивлен. И не очень-то заинтересован. (Не его же нос пропал.) Говорит, что не видит «никакой выгоды» в том, чтобы давать объявление. Правда ли это? Если нос действительно все еще раскатывает по городу в карете, такое объявление могло бы подтолкнуть того, кто заметит нос человеческого роста, сложить одно с другим, связаться с Ковалевым, и так удалось бы добиться хоть чего-то: вполне «выгода» для Ковалева. (И тут мы замечаем, как далеко завел нас Гоголь. Мы совершенно серьезно рассуждаем в пользу объявления, допустив не только возможность превращения носа в человека, но и мысль о том, что газета способна помочь нам отыскать его, пусть мы по-прежнему не вполне понимаем, что – или, ну, кого – ищем. Границы того, что видится нам несусветным, продолжают раздвигаться.)