И все же, каким бы неверным ни казалось утверждение, что жизнь целиком и полностью абсурдна, представляется в той же мере неверным утверждать, будто жизнь целиком рациональна. Хорошо продуманные замыслы идут прахом. Мы всё делаем правильно – и нас наказывают. Кто-то из дорогих нам людей умирает до срока; ум перестает работать; нас поняли превратно на ровном месте; мир внезапно восстает против нас. Мы ставим стакан на полку, и он тут же с нее валится. Наша собака останавливается погадить на самой опрятной лужайке в нашем квартале, а из дома выходит хозяин – наш начальник. Власть в руках у придурков; добродетельные люди страдают ни за что ни про что. Счастливые везучие люди, кому все дано, проповедуют позитив печальным невезучим людям, кому не досталось ничего. Мы жмем на кнопку с надписью «Мне нужна помощь», и в лицо нам из машинки выскакивает боксерская перчатка, а машинка разражается пуканьем.

Итак, жизнь преимущественно рациональна, хотя время от времени случаются всплески абсурда.

Или так: в нормальных обстоятельствах все по умолчанию рационально, однако в напряженной ситуации рациональность дает трещину.

Мы видим по некоторым историям, как растрескивается рациональность («Колымские рассказы» Варлама Шаламова, где действие происходит в сибирских лагерях; мизогинистская дистопия «Рассказ Служанки» Маргарет Этвуд). «Нос» предполагает, что трещины в рациональности возникают ежеминутно, даже в самых нормальных условиях. Отвлеченные временными благами стабильности, достатка, ясного рассудка и здоровья, мы их попросту не замечаем.

Гоголя иногда считают абсурдистом, а его работы – утверждением, будто мы живем в мире, лишенном смысла. Но для меня Гоголь – первостатейный реалист, он прозревает кажущееся насквозь и видит, как все обстоит на самом деле.

Гоголь утверждает, что обыденное восприятие наше обманчиво. В основном нам кажется, что наши поступки имеют смысл, что общаемся мы друг с другом содержательно, сами при этом настоящие, неизменные и владеем собственной судьбой. И в нормальных обстоятельствах все это (в основном) правда: мы здравомыслящие матросы на крепком корабле в тихой гавани. Но время от времени ширма падает (в этой метафорической гавани имеется ширма), и перед нами предстает открытый океан – громадные волны, свирепые ветра. И нас несет вперед. Вскоре делается ясно, что власть-то, в общем, не в наших руках, а сами мы не умелые матросы, крепко стоящие на приятной спокойной палубе – палубе нашей добродетели. Корабль мотает, палуба обледенела, а на голове у нас особые наушники, искажающие всё, что выкрикивают наши товарищи по команде, и специальные микрофоны-петлички, искажающие всё, что мы кричим им в ответ. И вот уж корабль того и гляди потонет, и нужно предпринять что-то – взяться дружно, взяться с состраданием. Мы стремимся быть сострадательными, ей-ей, но это наше устремление, пройдя через микрофон и добравшись до тех искажающих наушников, оказывается исковерканным; проку никакого – и оно даже способно навредить, а то и хуже: вообще ни на что не повлиять.