Мы чувствуем, что все это должно быть так или иначе объяснено, и друг наш слабый писатель, вероятно, предпринял бы именно это («Вообще-то, оказывается, происходило вот что…»), но если сумасшедшую логику повести разоблачить, исчезнет и ощущение пережитого откровения, какое она в нас породила, то самое чувство, что логика повести есть логика Вселенной, а повесть – искусственно созданный повод показать, как все на самом деле устроено, тогда как в обычных условиях, пока не грянет потеря или беда и не явит его нам, вселенское закулисье от нас скрыто.

Как же поступает Гоголь?

Он кается.

«Теперь только, по соображении всего, – говорит нам рассказчик, – видим, что в ней есть много неправдоподобного».

«Ой да», – думаем мы.

Но эти его слова дарят нам облегчение.

Ужинаем с другом. Ужин не складывается. Не успели мы сесть, как все пошло не так, и теперь ужин почти завершился. Что делать? Ну… признать это. Вывалить правду. «Разговор нескладный вышел. По-моему, мы избегаем говорить о твоей невесте, Кен, которую, как тебе известно, я на дух не выношу». Внезапно разговор уже не нескладный. Удалось его сложить. Была фальшь – и не стало ее, она устранена: другу впрямую сказана правда.

Или так: мы в автобусе, предстоит поездка на много-много миль, а снизу доносится странный лязг, на который водитель не обращает внимания. Наконец поворачивается к нам и говорит: «Елки, подозрительный лязг, ребята, а?»

Наше мнение о водителе тут же улучшается, и мы чувствуем себя частью более здравой системы.

В последних двух абзацах рассказчик смотрит на свою же историю искоса, с нарастающей растерянностью, выражает те же опасения, какие были у нас, просто мы их подавляли («точно странно сверхъестественное отделение носа и появленье его в разных местах в виде статского советника»), и мои остаточные недовольства развеиваются. (Продавец автомобилей посреди разговора задумывается вслух, чего он мне тут заливает, в ответ на его искренность я чувствую прилив доверия и, в конце концов, покупаю у него автомобиль.)

Даже разоблачая себя, рассказчик остается верен себе сказовому. Он критикует не то («нельзя чрез газетную экспедицию объявлять о носе»), затем отвлекается впустую («это неприлично, неловко, нехорошо!»), на миг возвращается к теме («как нос очутился в печеном хлебе?»), затем вновь уходит в сторону – порассуждать, как автор (то есть он сам) вообще додумался рассматривать подобный предмет. Ни на один поставленный им же вопрос он не дает ответа («признаюсь, это уж совсем непостижимо»), однако размахивает руками, и благодаря этому наша тележка ВПЗ словно бы опорожняется.