Отношения между различными селами и городскими районами, а также внутри них отличались схожей степенью прагматизма. Хотя пространственная, социально-экономическая и правовая организация повседневной жизни способствовала тому, что меньшинства образовывали единые социальные единицы, они не являлись монолитными сетями солидарности. В отдельных случаях они приходили к соглашению о том, как вести себя с государством; однако в большинстве случаев местные жители действовали несогласованно. В селах, где люди конфликтовали из‐за имущества и мелких проступков, но в остальном занимались своими повседневными делами, не отмечалось ни особой гармонии, ни высоких уровней насилия. Взаимное приспособление проявляется и в отношениях с соседними селами. Пересекая этнические и религиозные барьеры, люди практиковали взаимопомощь; они приглашали соседей на праздники, выпивали с ними дома и в кабаках, ходили к ним в гости, чтобы обсудить насущные дела. То, что татары, пьющие водку, часто встречаются в описаниях того времени и фигурируют в большом количестве судебных дел, также ставит под сомнение идею о том, что они жили в отдельной моральной вселенной, сформированной исламскими догматами1188. Религия была важна, но в то же время адаптирована к повседневной жизни и поддавалась интерпретации, как и в случае с православной верой их соседей. Так или иначе, несмотря на бедность и другие проблемы в сельских районах Крыма и Казани, случаев межконфессиональных распрей было немного. Столкновения часто развивались не по этническому и не по религиозному признаку. Конфликты между конкурирующими нормами, между женами и мужьями, родителями и детьми, между землевладельцами, крестьянами и поденщиками имели бесчисленные воплощения по всей империи, поскольку были скорее продуктом социальной стратификации, чем этнических или религиозных различий.

Эта книга является продолжением недавних выводов о том, что в позднеимперской России не существовало систематической политики притеснения меньшинств1189. Национальная и религиозная политика всегда была непоследовательной и сильно зависела от обстоятельств. Случаи усиления дискриминации сопровождались шагами в сторону большего равенства. Политику в отношении меньшинств, безусловно, можно понять и объяснить без использования таких нагруженных терминов, как «русификация». Имперская политика не была направлена на навязывание русских традиций ни на западе, ни на востоке.

Тем не менее медленное и неуклонное движение к стандартизации и интеграции неоспоримо. Как мы можем оценить это движение? Это нелегкий вопрос. Любой централизованный процесс можно рассматривать как империалистическое подавление многообразия, гомогенизирующий паровой каток, в дополнение к бюджетной необходимости. Однако его можно воспринимать и в качестве элемента политики социальной инклюзии, попытки укрепить принципы современной гражданственности. И это приводит к другому, не менее серьезному вопросу: к чему должно стремиться государство — к высокой степени инклюзивности или к высокой степени культурной автономии для своих этнических и религиозных меньшинств? От ответа на этот вопрос во многом будет зависеть наша оценка политики в позднеимперской России. Здесь нет правильного и неправильного ответа. Корень проблемы в том, что ученые, занимающиеся вопросами равенства, называют «дилеммой различий»: равенство одновременно утверждает разнообразие и требует равного обращения (и, следовательно, единообразия)1190. Политика вмешательства и интеграции Российской империи явно отличалась от политики других империй, настаивавших на автономии меньшинств. Делало ли это ее в конечном итоге более «отсталой» или, напротив, более «современной», каждый решает сам.