В то же время начиная с конца 1870‐х годов татары и другие народы подвергались все более серьезному давлению, запретам и дискриминации. Хотя большинство из этих мер носили социальный характер (а значит, затрагивали и малоимущих русских), татары, чуваши, армяне и другие меньшинства были недостаточно представлены среди привилегированных сословий, и в результате социально-экономические трудности ударили по ним особенно сильно. Однако некоторые ограничения носили ярко выраженный культурный характер. К ним относились квоты для присяжных заседателей и присяжных поверенных. Со временем татарам-мусульманам и другим этнорелигиозным меньшинствам также запретили занимать ответственные должности — судьи, старшины присяжных, сельского старосты и волостного головы. Но не только формальная дискриминация подрывала усилия по достижению большего равенства: неформальная дискриминация также ослабляла эти усилия. Хотя архивные документы свидетельствуют о том, что татары и другие народы часто участвовали в работе новых судов, в прессе они фигурировали гораздо реже, чем русские (разве что в качестве бунтовщиков и злодеев). Неправославные духовные лица играли в правовой системе в лучшем случае вспомогательную роль. На судебных церемониях доминирующая роль неизменно была у представителей православной церкви. Хотя окружные суды, как и считавшийся их основателем царь, часто изображались как места сплочения всех подданных, независимо от веры, только русское православие продолжало быть связанным с уголовным правом (например, через наложение церковного покаяния в качестве наказания и возможность преследования за преступления против православной веры). На главенствующую в империи религию также постоянно ссылались в зале суда посредством различных предметов, изображений, молитвенных служб и даже проповедей. Тем не менее в империи, где русское православие фактически являлось государственной религией, вряд ли могло быть иначе.

Однако татары и другие меньшинства использовали государственные институты для решения локальных споров, борьбы с преступниками и отстаивания своих прав по отношению к государству. Они рассматривали окружные суды как один из нескольких вариантов решения проблем, и суды помогали регулировать их повседневную жизнь. Действуя прагматично, отдельные лица и группы использовали суды не только тогда, когда чувствовали себя ущемленными в правах со стороны своих общин, но и в качестве ресурсов в местной борьбе за власть. Это, конечно, было далеко не новшеством. Даже в России раннего Нового времени татары могли судиться с русскими или же подвергать сомнению их звания и привилегии1178. Таким образом, в определенном смысле период реформ укрепил и усовершенствовал существующую практику. Тем не менее представлять судебную реформу как простое изменение в масштабах было бы неточно. Охват, независимость и профессионализация судов, а также лежащие в их основе новые принципы и процедуры, изменившие саму сущность регулирования споров, полностью трансформировали прежнюю систему. Вероятно, самым ярким показателем изменений к концу 1870‐х годов стало то, что губернатор мог быть уволен за применение телесных наказаний к мятежным мусульманам, помещен под домашний арест и подвергнут суду присяжных. Дело Скарятина — намного больше чем просто глава региональной истории, и не только потому, что оно обсуждалось по всей стране, но и потому, что оно отразило ключевые элементы административно-правовых механизмов и управления нерусским населением. Если рассматривать это дело в контексте юридической практики и межэтнических отношений, то оно выявляет более масштабные тенденции в преобразованиях. Его следствием во многом стало создание автономной и профессионально подготовленной судебной системы, что было бы немыслимо в николаевскую эпоху.