Я продолжала, несмотря ни на что, посещать мастерскую два раза в неделю – со своим курсом и с младшим. «Давно не виделись», – саркастически бросал он, когда я входила в аудиторию.

По большей части он меня игнорировал, но и далеко не отпускал.

Передразнивал, как я картавлю, здороваясь с ним: «Р-родион Р-родионович, здр-равствуйте». Мог задорно посмеяться над моей шуткой и похлопать по спине. А мог делать вид, что меня нет в классе, пропуская, когда до меня доходила очередь отчитаться о проделанной за неделю работе над дипломом. Иногда холодно хвалил мои тексты. Я так же приносила на каждую мастерскую сушки и баночку «Ред Булла» – оставляла её на его столе перед занятиями, пока никто не видел. Я не стала защищать диплом со своей группой и осталась ещё на один год в мастерской. Отчасти потому, что была не готова, отчасти – чтобы иметь возможность видеться с ним ещё год.

Бывали дни, кроме вторников и сред, когда я не вставала совсем, а если и вставала, то не выходила за пределы квартиры, просто слонялась весь день в пижаме по комнате. Бывали дни, когда я выныривала из-под душных покрывал, только чтобы довести себя до туалета, и даже на это приходилось себя уговаривать, а за дверью ждал прекрасный мир со всеми своими причудами. Мне было всё равно, что происходит снаружи. Я ничего не замечу – ураган, революцию, войну. Может быть, революция как раз и смогла бы вытащить меня из спячки, если протестующие построят баррикады у меня под окнами и я буду видеть их головы на уровне низенького окна, их глаза будут, как мотыльки, сверкать в ночной тьме между листьями фикуса и пальмы. А если будут бастовать работники метро, я легко это пропущу. Налёт саранчи? Запросто. Я думала, какое ещё вторжение реальности способно вырвать меня из отупляющей спячки? Что ещё можно заметить через крошечное оконце?

Подходя к телефону, я надеялась, что прочту ужасные новости – мир рухнул под натиском злокозненного вируса – что-нибудь такое, или что уважаемый Профессор по фамилии Принцып погиб в аварии – разбился на жёлтом такси.

Он мог и дальше держать меня при себе в вечном страхе, пока бы ему это не надоело. Как обворожительна, соблазнительна и одновременно болезненна была эта мысль. Я обещала ему перестать быть сумасшедшей. «Не культивируй в себе безумие», – говорил он. И я перестала. Я больше не резала себя. «Сплошная показуха, прекращай!» – сказал он, когда увидел покрытые коричневой коркой порезы. От моего безумия остался приглушённый «пшик». Я не бросила пить, но делала это так, чтобы никто не видел.