– Я тоже, – говорю я. – В этом и дело: мастерская помогла мне осознать, что простые вещи, кажущиеся с первого взгляда сами собой разумеющимися, требуют большей осознанности.

Мне одновременно и нравился, и не нравился этот разговор. Я ценила возможность поговорить о нём с кем-то, открыто им восхищаться, не вызывая подозрений и насмешек. Мы в одной лодке. Втроём. Но всё равно было в разговоре с ней что-то болезненное.

– Тебе подлить кофе? – спрашиваю я.

– Пожалуйста, – говорит она, пододвигая чашку. Я подливаю ей, а потом остатки себе.

– Нужно заботиться друг о друге, – говорит она, глядя в чашку.

Меня уже начало охватывать то глубокое уныние, в котором мне суждено провести ещё много месяцев. И говорить, по всей видимости, было больше не о чем.

– Пожалуй, мне пора идти.

– Где твой плащ? – спрашивает она излишне поспешно.

– Вот он, – я поднимаю брошенный на пол плащ.

– Красивый, – говорит она, рассматривая его, пока я одеваюсь.

Она провожает меня до двери и кричит в направлении комнаты:

– Родион Родионович, Соня уходит.

– Чмоки-чмоки! – доносится в ответ.

– Чмоки-чмоки! – отвечаю я, обнимаю Марианну и ухожу.

На следующий день мы назначили ланч втроём, который, конечно, не состоялся. Я написала в сообщении, что, к сожалению, не смогу.