Я сняла зеркало с гвоздя на дверце шкафа и положила его на пол, присев над ним на корточках, чтобы разглядеть себя. Несколько минут я исследовала то, что вижу, открывая слой за слоем, а потом схватила со стола альбом и карандаш и принялась зарисовывать увиденное, в мельчайших подробностях, словно создавая карту неизведанной территории. Я сделала несколько рисунков, размышляя о том, как их можно будет использовать для своих цветочных картин, картин с ирисом, как когда-то это сделала Дафни.

Рисование не успокоило моего желания, и я отложила альбом и забралась в постель, наслаждаясь прикосновением холодной простыни к коже. Я переворачивалась с боку на бок, дотрагиваясь до себя и чувствуя, как пульсирует все мое тело, словно пронзенное током. Взглянув на «Белый ирис» на моем столе, я представила Веронику, вызвала в своей памяти образ ее почти обнаженного тела. Она смотрела на меня, упиваясь наслаждением, которое давала мне. Потом она забралась ко мне в постель – вместе со Сьюзен, девочкой из моего класса. Не знаю, как в моих фантазиях оказалась Сьюзен, но она уже расстегивала свою брошку со шмелем и снимала блузку, забираясь на меня сверху. Вскоре с моих губ сорвался протяжный стон.

Потом я приняла ванну, какое-то время чувствуя себя – как сказала бы Зили – сказочно; ароматная вода нежно омывала меня волнами, как горячий источник. Но постепенно эти волны превратились в волны омерзения – я вдруг перестала понимать, что со мной и почему я чувствую все это. Мне стало стыдно от того, о чем я мечтала и как трогала себя. Я имела наглость судить о выборе Вероники, хотя где-то в глубине души просто завидовала тому, что она пытается вести нормальную жизнь. Мне же, по целому ряду причин, жить такой жизнью было не суждено.

Лежа в ванной, я представила Веронику вместе с Клайдом. Фотографии Клайда в газете не было, поэтому мне пришлось додумать его самой, и, когда я попыталась представить себе его, в моих мыслях, как легкая дымка, возник Сэм Кольт. С того ужина я старалась не думать о нем, хотя понимала, как это глупо: пытаться вытеснить его – и опасность, связанную с ним, – из своей головы.

Как и моя мать, какие-то вещи я иногда просто знала. И во мне росло подозрение, которое я не могла больше игнорировать.

Я вылезла из ванной, оделась и отправилась готовить ланч. Проходя через холл по пути на кухню, я подняла трубку и позвонила в особняк Флоренс. Когда она ответила сама, я положила трубку.

После ланча я решила перестать откладывать работу над заданием Нелло и вышла на террасу. Выдающихся успехов я от себя не ждала, поэтому решила взять маленький холст, который когда-то испортила случайным мазком зеленой краски. Я поставила холст на мольберт и надела фартук. В качестве модели я выбрала Зили, а с учетом того, что сейчас чувствовала по отношению к ней, основной эмоцией был назначен страх. Я порылась в коробке с красками, пытаясь подобрать нужный цвет. Очевидным выбором для изображения липкого, нутряного ужаса был черный, но мне казалось, что с этим я не справлюсь, поэтому я взяла тюбик с красно-фиолетовой краской – это был темный, ранящий красный цвет, который преследует. Я не стала разводить палитру, а просто выдавила шарик краски на старую кисть и атаковала холст несколькими агрессивными мазками. Ведь чем еще был страх, если не атакой, внезапным нападением? Я делала мазки, надеясь, что они отразят мои чувства, мой страх за Зили – где она была? с кем она была? – потому что к тому времени я уже поняла, что точно не с Флоренс.