После поездки в Лондон и Париж доктор и миссис Бэссетт поселятся в Уотербери, Коннектикут, где доктор Бэссетт ведет частную дерматологическую практику.

После поездки в Лондон и Париж доктор и миссис Бэссетт поселятся в Уотербери, Коннектикут, где доктор Бэссетт ведет частную дерматологическую практику.

Я поразмышляла над тем, не вырезать ли мне эту заметку, чтобы сохранить на память фотографию Вероники, но решила, что для меня будет лучше, если я поскорее забуду о ней. Та Вероника, которая была в моих фантазиях, скоро станет домохозяйкой и будет жить в большом колониальном доме. Мне казалось, что такие богини, как она, не созданы для глажки белья, мытья полов и смены подгузников – было в этом что-то неправильное. Больше того, это казалось мне предательством – наверное, именно это и беспокоило меня в первую очередь. Я знала настоящую Веронику и помнила, как она вела себя с Дафни. Ее неожиданная новая жизнь вызвала в моих мыслях ассоциацию с Годзиллой, пробудившимся от воздействия ядерной радиации, – мы с Зили смотрели этот фильм год назад. Вероника Крим мутировала в женщину-монстра послевоенных лет: миссис Клайд Бэссетт. Я вырвала заметку из газеты, скомкала ее в шарик и выбросила в корзину. Моя бы воля, я бы еще и подожгла ее.

Успокоившись, я подошла к шкафу, отодвинула в сторону одежду и дотянулась до внутренней стенки. Там я нащупала тонкий бумажный пакет, стоявший вертикально. Я потянула за него и села на кровать, медленно доставая спрятанный внутри холст, на который я не смотрела несколько лет. «Белый ирис» – картина Дафни.

В старшей школе учитель показал нам рисунок, на котором, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть, была изображена то ли молодая девушка, то ли пожилая женщина. «Белый ирис» обладал похожим эффектом: это был и цветок, в честь которого я была названа, и женское тело – образ Вероники. Но наложение этих образов – «Белого ириса» и Вероники, ставшей невестой, лишившейся своего имени, – сбивало меня с толку. Я никак не могла увязать их вместе.

Изгнав фотографию невесты из своих мыслей, я провела пальцами по белой краске, по нежно-розовому холсту. Я поставила картину на стол, прислонив к стене, и долго ее рассматривала. Мое тело было словно охвачено огнем. Такое случалось нечасто, и обычно я это игнорировала – внутренне закрывалась и словно застегивалась на все пуговицы. Я боялась, что иначе эта сила вырвется наружу и польется через край.

Но сейчас я поднялась и заперла дверь спальни, хотя дома, кроме меня, никого не было. Встав перед зеркалом, висевшим с внутренней стороны дверцы шкафа, я начала раздеваться. Я расстегнула блузку и отшвырнула ее в сторону, а потом позволила юбке мягко соскользнуть на пол. Обнажив одну грудь, затем вторую, я аккуратно сняла белье и потянула вниз трусики, чувствуя прикосновение атласа к коже, пока наконец не встала перед зеркалом полностью раздетой. Я мягко провела руками по телу – оно чутко отзывалось на каждое прикосновение. Меня возбуждала мысль о том, что за мной сейчас мог бы кто-то подглядывать, как тогда, много лет назад, я подглядывала за Вероникой.