Я понятия не имела, как должно выглядеть абстрактное выражение моего страха. Рисовать предметы и людей было легче, к этому я привыкла: я изображала Эстер в свадебном платье, Розалинду танцующей с Родериком, Каллу собирающейся на свидание с Тедди. Моменты страха заполняли мое прошлое и размечали настоящее, но придать им абстрактную форму было сложно – всем этим тошнотворным ощущениям, ужасу перед лицом неизведанного.

Я нанесла на холст резкий, похожий на рану мазок красно-фиолетового, затем еще один. Я вызвала в памяти картины в музее – «Горы и море» и «Память о моей матери» – и то, как они передавали движение, объемность и тайну, в особенности то, какие эмоции сообщала вторая картина. Выплескивая свой страх на холст, я положила его на пол и стала разбрызгивать поверх него краску, как, по рассказам Нелло, это делал Джексон Поллок. Тюбик с красно-фиолетовым был уже на исходе, а страха в своем произведении я пока не видела.

Прошло больше часа, а я все рисовала и рисовала, стараясь забыться в работе, – погрузиться в искусство всегда было для меня величайшим удовольствием. Но это задание сильно отличалось от того, что я делала раньше. Мне было не по себе и от этого нового опыта, и от нежеланных эмоций, которые он вызывал. Я рисовала, чувствуя беспокойство и с каждым мазком думая о том, что моя сестра мне лжет, пока наконец мой страх не слился в единое целое с красными ранами на холсте.

В своей записке Зили просила не ждать ее, поэтому я легла спать и даже не слышала, как она вернулась, а с утра, когда я открыла глаза, она уже собралась уходить. Чем бы она ни занималась, за это время она превратилась в ночное существо, появляясь и исчезая в начале и конце моего дня, стараясь не попадаться никому на глаза.

– Прости, если разбудила, – сказала она, бросая в сумочку пудру. – Я ухожу на весь день. – На ней было платье на бретельках, которое я никогда раньше не видела; ее голые, загорелые плечи были выставлены на всеобщее обозрение.

Я не стала спрашивать, куда она направляется, но она все равно пояснила:

– Мы с Флоренс и Эдвином снова едем кататься на яхте. Это так весело!

Я приподнялась, разглядывая ее. По сравнению с ней я казалась себе измятой и сморщенной изюминкой.

– Ты слышала, что я сказала? – нетерпеливо спросила она.

– Ты едешь кататься на яхте, – сказала я и снова опустила голову на подушку.

В тот день, оставшись одна, я достала наброски, которые сделала, когда рисовала себя, и попыталась преобразовать их в цветы. Но это оказалось гораздо труднее, чем я думала, и после нескольких часов напряженной работы за столом я решила, что, для того чтобы добиться эффекта, которого так искусно добилась Дафни на своей картине с ирисом, нужно обладать гораздо более глубокими познаниями в женской анатомии – такими, какими обладает орнитолог, изучивший каждое перышко пустельги или оляпки. Я не знала, как мне получить этот опыт, и мысль об этом граничила с непристойностями.