Я шла от картины к картине, разглядывая известково-белое лицо женщины и ее исполненные ужаса глаза. Невольно я подумала о Белинде, блуждающей в ночи, преследуемой жертвами чэпеловского оружия. Вот уже несколько лет я не слышала маминых криков, но сейчас они звенели у меня в ушах – колыбельная моего детства.

– Спать я теперь точно не буду, – сказала Сьюзен, на которой была очередная обтягивающая футболка, на этот раз с небольшим шарфиком, повязанным вокруг шеи на манер платка. – Лоуис вышла на улицу покурить. Говорит, ее мутит от просмотра всего этого.

– А по-моему, это очень убедительные работы, – сказал подошедший к нам Нелло.

– И что в них убедительного? – спросила Сьюзен. – Сплошной ночной кошмар.

– И что с того, даже если так? Разве художник обязан нас утешать?

– Pas de tout[19], – раздался мужской голос, эхом прокатившийся по галерее. Мы трое обернулись, и Нелло приветствовал друга радостным восклицанием. Они обнялись, и мужчина представился: Феликс Туссен, брат художницы. Это был невысокий, круглый мужчина с крепкими седыми кудрями.

Сьюзен, явно смущенная, ретировалась на улицу к Лоуис.

– Мои студенты как раз восхищались работой Люсетт, – сказал Нелло.

– Что-то не очень похоже, – ответил Феликс, и они оба рассмеялись.

– Эти картины поразительны, – сказала я, надеясь проявить хоть какое-то понимание; мне хотелось выделиться из общей массы.

Феликс благодарно кивнул.

– Для меня большая честь выставлять картины сестры, – сказал он. – Женщина на картинах – наша мать. Она умерла во время войны.

Я не удивилась. Одержимую мать я могла узнать издалека.

Феликс протянул мне руку:

– Как вас зовут?

– Айрис Чэпел.

– А-а, Чэпел! – Он сложил руку в форме пистолета. – Пиф-паф!

– Нет-нет, – сказала я, протестующе качая головой.

– Как интересно, – сказал Нелло. – А я никогда не проводил эту параллель. Когда я вижу ее фамилию, я думаю о церкви. Айрис такая спокойная, торжественная. Ей подходит.