– А, понимаю, Чэпел… это же «церковь» по-английски? – спросил Феликс, складывая руки в шутливой молитве.

– Это просто Чэпел, – сказала я, раздражаясь. За два года в колледже никто не спрашивал о том, как моя фамилия связана с оружием. Но Нелло уже говорил о чем-то еще, уводя Феликса к одной из картин в другой части зала и засыпав друга вопросами, на которые тот охотно отвечал. Я за ними не пошла. В галерее были и другие залы, и, пока остальные мои сокурсницы курили, я могла осмотреть их в одиночестве.

В конце коридора я заметила зал с обилием цвета – даже, наверное, чрезмерным. Я пошла туда и прочла сопроводительную надпись:

«Искусство американского Юго-Запада Дворцовая школа искусств и дизайна Санта-Фе, Нью-Мексико».

«Искусство американского Юго-Запада

Дворцовая школа искусств и дизайна

Санта-Фе, Нью-Мексико».

С американским Юго-Западом у меня была только одна ассоциация – цветные кадры из фильма «Чэпел-70», служившие фоном для ковбоев на лошадях. Но представленные здесь работы от них сильно отличались.

Пустынное шоссе, уходящее к горизонту под удивительным облачным небом – облака как мраморные шарики на синем ковре; сосны и полосатые красно-желтые стены каньона Фрихолес; осиновая роща в Сангре-де-Кристо, пылающая золотыми красками осени; оранжевое плоскогорье в Зуни-Пуэбло на закате, желтые цветки лебеды на скале над рекой Чама – все эти картины развернулись у меня перед глазами. Пейзажи были наполнены воздухом и светом, в них был простор и горячий воздух; они были ярче и красочнее, чем мир, в котором я жила; они были распахнутым окном в безграничную даль; по сравнению с ними Новая Англия казалась тесной.

Еще здесь были люди и городские пейзажи: Санта-Фе-плаза с ее глинобитными домами и бирюзовыми дверьми; старый индиец за рулем грузового «Форда» в окружении розовых и желтых мальв; женщина с длинной черной косой, подметающая пыль у придорожного кафе. Они не были похожи на искусственных персонажей чэпеловского фильма; это были простые люди, они не позировали для чужих и не играли на камеру.

Последняя картина была совсем другой. Когда я подошла к ней, я покраснела, еще не успев этого понять. На холсте была изображена роза или часть розы. Задним фоном – глубокий красный, а на нем – в сильном приближении – два лепестка розы чуть более темного оттенка. Эта картина совсем не была похожа на мой красный холст – в ней были утонченность и сдержанность, а еще в ней была уверенность. Я сразу же вспомнила картину Дафни «Белый ирис» и свои попытки создать что-то подобное; передо мной была и роза, и самое интимное в женщине.