Отношение между новгородцами и варяжскими наемниками были более чем натянутыми. «Варязи бяху мнози у Ярослава, и насилье творяху новгородцем и женам их»[681].

Нередко дело доходило до открытых столкновений. Из этой же саги об Олафе Тригвассоне мы узнаем, что, когда однажды Олаф убил Клеркона и скрылся в гостинице, Сигурд повел его к жене («супруге конунга», «drottningar») конунга Владимира по имени Адлогия (?), которая заступилась за него перед разбушевавшейся толпой новгородцев, желавших «лишить его жизни, как повелевал закон». Владимир заставил Олафа заплатить «денежную пеню за убийство» (виру), которую и внесла за Олафа Адлогия, «умнейшая из всех жен»[682].

Еще больше бесчинствовали варяги при Ярославе. На эту свою «заморскую», варяжскую, силу и рассчитывал Ярослав, отказываясь от уплаты ежегодной дани Киеву.

В 1014 г. Ярослав «сего не даяше к Кыеву отцю своему», и в ответ Владимир приказал прокладывать дороги и строить мосты, готовясь к походу на Новгород. Узнав о намерениях отца, Ярослав «послав за море, приведе Варягы». Но поход не состоялся. Владимир заболел.

Есть основания думать, что Владимир готовил своим преемником Бориса. Борис жил при нем в Киеве, вызванный туда из Ростова. Отец передал ему свою дружину, с которой тот и пошел на юг «боронить землю Русскую» от печенегов.

Это вполне понятно, так как Борис был сыном второй жены Владимира по крещению, родом болгарки, а на Руси семьей считали только отца, мать и детей от данного брака, а не «мачешиных», «а двор без дела отень всяк младшему сынови». Кроме того, старшие сыновья Владимира были строптивы, нелояльны по отношению к отцу, стремились к независимости.

Но обстоятельства сложились не так, как думал Владимир. Владимир уже лежал на смертном одре, а Борис в это время только возвращался из похода в степь, «не обретя печенег», и ехал к Киеву[683].

15 июля 1015 г. Владимира не стало. Закатилось «Красное Солнышко» земли Русской. Первый русский князь-христианин был погребен по старому языческому обряду. Его вынесли через пролом в стене «межю двема клетми» хоромов его княжеского дворца в Берестовом «и възложыне на сани». Прах Владимира поставили в Десятинной церкви, «юже бе създал сам». Царило смятение. Смерть Владимира первое время «потаиша», «бе бо Святополк Киеве», но, когда прах князя был перевезен в Десятинную церковь, собралась огромная толпа киевлян.

«Людье, без числа снидошася и плакашася по нем, бояры аки заступника их земли, убозии акы заступника и кормителя».

И в «корсте мороморяной», в Десятинной церкви, был погребен «новый Константин», креститель Руси, князь Владимир[684].