Уже тогда в борцовском мире было известно имя Густава Фриштенского[8]. Ондржей встречался с ним во время своих скитаний, и знаменитый борец заинтересовался могучим кузнецом. Но Ондржей не хотел идти к нему. Он уже не был шестнадцатилетним подростком, которого можно было выдавать за чудо-ребенка. У него была профессия, жена и сын. К цирковым скитаниям он прибегал как к выходу лишь в случаях самой горькой нужды. Своей хрупкой Йозефке он посылал деньги и приветы из дальних городов, а в душных комедиантских повозках обнимался с иноземными циркачками. Домой он возвращался, только когда перекрещивались их пути-дороги.

Во время последнего возвращения его и застигла оккупация.

Болденка снова расщедрилась. Война требовала угля. Однако Ондржея хорошо помнил его бывший мастер, и работы по специальности для него не нашлось. Ондржей поступил на скверно оплачиваемую должность откатчика. Позднее он попал в ряды забойщиков и стал зарабатывать лучше. Прекратились бродячие походы в цирковых фургонах, кончились постоянные заботы о куске хлеба. Однако другие, более серьезные проблемы дали знать о себе.

Ондржей основательно пригляделся к миру. Кое-что ему уже было ясно, чего только он не передумал. Он давно уже понимал, почему большая часть опекишей идет поросятам хозяина, а меньшая — пекарскому подмастерью. Он научился видеть невидимое, слышать неслышимое, угадывать подводные течения в человеческом поведении и мышлении.

Он знал, ждал, что люди придут к нему.

— Эй, Ондржей! — окликнул его как-то раз на работе приятель Эда Чермак.

Хорошо знакомое обращение друзей и тон его заставило Ондржея, по горняцкому обычаю, присесть на корточки.

— Ну что? — спросил он с наигранным безразличием.

— Ты всегда был свой парень! — бросил вскользь Чермак.

— Чего не знаю, того не знаю, — ответил Ондржей, вспомнив, наверное, свои приключения в цирковых вагончиках.

— Так я это знаю, да и другие тоже, — не сдавался Чермак.

— О чем речь? — Ондржей перешел от прощупывания к разговору в открытую.

— О том, — сказал Чермак, — что в этой дыре попусту расходуется взрывчатка для победы великогерманского рейха. За здорово живешь тут бросаются материалом, который сгодился бы в другом месте.

— А как ты это себе представляешь? — допытывался Ондржей. — Ведь взрывчатка под строгим контролем…

— Мы это себе представляем так, — Чермак сделал ударение на первом слове, — можно спалить ее меньше, чем запишет в книжечку штайгер… Остаток уже ждут в другом месте.

— А что штайгер? — спросил Ондржей.

— В порядке, наш человек. И если из-за этого не доберешь в получку, он запишет тебе «липу»…