Река, пробиваясь меж крутых берегов, в полном соответствии с законом всемирного тяготения, руслом своим выписала здесь какое-то подобие буквы S, словно хотела поставить подпись на этом листочке края. Ее воды, текущие откуда-то с Высочины, помимо прочего, выполняли роль дешевых и удобных уборщиков различных отходов человеческого житья-бытья. Где-то в деревне, в верховьях реки, положили под квочку утиные яйца, а поскольку осталось место, добавили туда и обычное куриное яйцо. Прошло время, вылупились утята, и невзирая на протесты матери-курицы, устремились прямиком на гладь реки. Увлекли за собой они и глупого цыпленка, оставив на произвол судьбы во враждебной ему стихии. Течение подхватило его как щепку и понесло вниз. И здесь, на излуке реки, пристал он, словно неживая вещь, к берегу, зацепившись за деревянную колоду, среди другого мусора, подгоняемого сюда справа и слева по краю стремнины.

Наши путешественники приблизились как раз к этому месту и оказались возле той самой колоды. Там птичка, хочу птичку, завопил мальчуган, завидев в воде безжизненное существо. Нельзя, нельзя, птичка мертвая, пытался утихомирить его отец. Но тот, подобно сирене, заорал на всю округу: «Хочу птичку!» И все тут. Пес был приучен выполнять волю своих хозяев и, не мешкая, полез в воду. Не успели его остановить, как он подхватил комочек и вынес его на сушу. Отряхнулся от воды, сел и посмотрел в лицо хозяину: выполнил, мол. Мальчик взял цыпленка за ноги и со словами «пошли домой» повернул назад. Отец и пес послушно затрусили за своим деспотом. Цыпленок висел головой вниз, а отец, следуя по пятам за сыном, прикидывал на ходу, как бы выйти ему из столь щекотливого положения. Дорога подходила к концу, а он ничего умного так и не придумал, зная наперед, коль скажет он что-нибудь невпопад, мальчик поднимет на ноги целый свет.

— Куда летишь? Ведь мы хотели побыть у воды, — попытался он остановить бегство, — пошли пускать кораблики!

— Не хочу кораблики, у меня птичка!

— Но птичка мертвая, она умерла!

— Вовсе не умерла, она шевелится!

— Как же она может шевелиться?

— Шевелится.

Это была правда. Цыпленок ожил. Теплилась в нем искорка жизни, и когда вызволили его из негостеприимной стихии реки, она разгорелась. В тепле кухни, потом, при неустанной опеке всего семейства он ожил, преобразившись в шустрое созданьице, вездесущую и проворную непоседу. Мальчик позабыл обо всем на свете и стал опекуном цыпленка, ведь это именно он, — так казалось малышу, спас того от неминуемой смерти. Он шага без него не ступал, всюду тащил за собой, даже за стол, и, в конце концов, цыпленок освоился настолько, что клевал его рогалик и пил из его чашки. И, подобно своему спасителю, стал настоящим деспотом: беда, если кто из домашних осмеливался ему не потрафить. И вследствие этого довольно скоро стал в тягость всем — путался под ногами, оставлял после себя неприятные следы и, не переставая, верещал, так что у взрослых голова шла кругом. Но противиться желанию мальчугана никто не смел.