— Ты же видишь, гости у нас, — сказал он. — Сам пойми, не могу я уйти.

Почтмейстер молчал.

— Ты ведь меня знаешь. Случись что серьезное, да я и раздумывать бы не стал. Но из-за телеграммы… Да и с шурином мы столько лет не видались, а завтра утром им уезжать…

* * *

Все время, пока почтмейстер копил деньги на телевизор, он с удовольствием предвкушал, как новогодний вечер проведет у телевизора. И вот теперь, когда этот вечер, наконец, наступил, он не испытывал ни радости, ни удовлетворения. Сидя над стаканом рислинга, который ему сегодня тоже что-то не нравился, почтмейстер не торопился включить эту сверкающую новизной волшебную машину, дарующую хорошее настроение. Ему не хотелось видеть оживленные лица и слушать веселую музыку. Понемногу отхлебывая вино, сегодня казавшееся ему кислым, почтмейстер размышлял о мире, где один человек сходит с ума от горя, в то время как другие люди заняты лишь тем, как бы получше развлечься, посмеяться и, откупорив бутылки, выпить за то, что они живы и здоровы. Горе соседа их совершенно не трогает. Почтмейстеру пришло в голову, что, возможно, именно в этом и кроются корни зла, веками мучающего человечество, как неизлечимая болезнь. Его мысли прервал звонок в дверь.

Это был Гаек. Он не хотел проходить, бормотал, что заскочил, мол, на минутку, на пару слов, но почтмейстер, проговорив «ну не будем же мы стоять в прихожей», затащил его в комнату.

— А вы разве не смотрите телевизор? Передают отличную новогоднюю программу.

— Нет, — отвечал почтмейстер, доставая из шкафа второй стакан, — настроение неподходящее.

— Я вот хотел вам сказать… мне пришло в голову, — начал было Гаек, но потом запнулся и умолк.

— Так что же тебе пришло в голову?

— Меня, пан почтмейстер, иногда такое разбирает… То ли у меня характер дурацкий, то ли еще что… Потом и самому неудобно. И мне бы не хотелось, чтобы вы думали…

— А я ничего и не думаю, — перебил его почтмейстер.

— Пан почтмейстер, эта женщина… Надо бы к ней съездить. На тракторе.

Почтмейстер поставил бутылку на стол и удивленно взглянул на смущенного Гаека. Вдруг резкие морщины на его лице как бы растаяли, и почтмейстер улыбнулся. Взяв со стола стакан, он подал его Гаеку.

— За что?..

— Я… серьезно, — запинаясь, проговорил Гаек.

— За почтальонов, — продолжал почтмейстер, не переставая улыбаться.

Они выпили до дна.

— А я уж и впрямь начал за тебя бояться, — сказал почтмейстер.

— За меня?..