— Если почтальон так начнет ко всему относиться, то это уже не почтальон, хотя он и в форме, и почту разносит.

— Я ведь вам говорил, что я немного того… — в замешательстве бормотал Гаек. — А в общем, на тракторе можно было бы проехать.

— Не вышло.

— Конечно, я здесь еще мало кого знаю, но если бы со мной пошли вы, то уж наверняка кто-нибудь отвез бы.

— Никто бы не отвез… Я уже пробовал. Да, видно, делать нечего.

Он долил вина в стаканы.

— И все-таки телеграмму обязательно нужно доставить, — раздосадованно воскликнул Гаек.

— Само собой. Завтра утречком.

— Нет, пан почтмейстер, сегодня! Эта женщина, Вондракова… Я вот что еще думаю. Если бы нашелся приличный кусок хорошо изолированного провода… Ведь место, где оборваны провода, не так и далеко, около лесочка. Туда можно пройти. Будь у меня провод, я бы уже сделал это. Вот я и подумал, нет ли здесь на почте чего-нибудь подходящего.

— Здесь нет, — сказал почтмейстер, — а если и было бы, я все равно не отпустил бы тебя по такой погоде.

— Но я… я должен это сделать, — скорее выкрикнул Гаек, — должен, потому что…

— Потому что что?

— В общем… — проговорил Гаек и опять густо покраснел, — в общем, эти две сотни… я нашел в кошельке.

Стало тихо, и только за окнами неутомимо завывала вьюга.

Первым на улицу вышел Гаек, за ним — почтмейстер в тулупе. Он запер двери и, сделав в темноте несколько шагов к окну своей комнатушки, вынул из кармана нож, нащупал спускавшуюся с крыши телевизионную антенну и бросил Гаеку: «Посвети».

Тут только понял Гаек, что собирается делать почтмейстер.

— Постойте, — проговорил он, — да ведь это же…

Но провод был уже перерезан. Почтмейстер схватился обеими руками за его конец и с силой потянул вниз. В темноте над их головами раздался треск.

— Смотай, — сказал почтмейстер, сложил нож и аккуратно опустил его в карман. Потом повернул лицо к ветру. На душе его в эту минуту было хорошо и покойно.