— Да разве можно всерьез обижаться на такое; кто знает, каким в его годы станешь ты и что тебе взбредет тогда на ум.

Гаеку было, однако, не до смеха. Он злился.

— Как ни крути, а я дал маху, — проговорил он.

— Как это?

— Да с этим медвежьим углом. Я-то думал, здесь бог весть какая благодать.

Почтмейстер посерьезнел. Отложил ручку.

— А что на самом деле тут… жить невмоготу?.. — тихо спросил он и продолжал: — Ну да, тут и метели случаются, у здешних стариков вечно какие-то придирки, а сам ты обсчитался на пару сотен… верно я говорю?

— Но ведь это же правда? Что я-то с этого имею? Ну скажите! Что я-то выгадал?

— Не знаю, что ты с этого имеешь… А я здесь вот уже двадцать лет… — Почтмейстер не договорил.

Было тихо, лишь метель хлестала в оконное стекло и завывала в трубе.

— Когда мне сказали, что сюда пришлют молодого парня, я обрадовался, — помолчав, продолжал почтмейстер, — думал, что за тот год, пока я еще не ушел на пенсию, он осмотрится, попривыкнет, пустит корни, потом возьмет мое дело в свои руки, и люди не заметят, что на почте что-то изменилось.

— Люди! Людям наплевать, кто приносит газеты, — взорвался Гаек.

— А вот и не так. Вовсе не наплевать. Потому что любую работу можно делать, по меньшей мере, двумя способами: либо хорошо, либо плохо. Даже самую обычную.

Опять зазвонил телефон.

— Да, — сказал почтмейстер, подняв трубку.

— Для кого? — переспросил он, и голос его изменился. — Ясно, сейчас приму. Секундочку! — Он схватил телеграфный бланк. — Так, давай, — снова бросил он в трубку.

А Гаек тем временем продолжал:

— Люди всегда думают только о себе. До других им дела нет. Вот и я теперь буду поступать так же. Никаких тебе билетов спортлото, никаких бандеролей, никаких одолжений, в общем ничего такого. Баста!

— Так, порядок, — ответил почтмейстер в трубку. — Да, конечно… спасибо, и тебя с наступающим.

Потом он переключил штифт на центральном пульте и набрал номер. Посмотрев на Гаека, сказал: