— Теперь украл он солдатские подарки.

У полковника Будаковича лицо потемнело в один цвет со шрамом.

— И так дисциплина в армии падает. Нижним чинам и табаку достаточно. Вы, поручик, честный офицер, но в вас немецкая кровь, извините, говорит.

Поручик Таульберг вытянулся, взял под козырек.

— Господин полковник, прошу вас уволить меня от обязанностей адъютанта в роту. Разрешите сегодня же сдать должность поручику Ловле.

Ловля отставил стакан с вином, взглянул на полковника:

— А ведь Гулида-то что говорит: поручик Таульберг, говорит, германский шпион. А?

А кой-кого тонкие чувства и переживания и на войне не оставляют:

К ночи полкового капельмейстера посетило вдохновение, и он написал лучшую свою вещь — вальс «Весенние цветы», написал прямо от руки. Не спал до утра и думал о том, что он великий музыкант и не в полку ему быть, а дирижировать симфониями в Лондоне. С утра гудела музыкантская команда за деревней, разучивая вальс «Весенние цветы», сочинение Николая Дудышкина. — Здорово, — заговорил Гулида. — Прямо-таки скажу: здорово! Вы в Мариинский театр пошлите, в Петроград — там Чайковский какой-нибудь продирижирует. Всемирная слава! Лавровый венок! На концертах-митингах исполнять будут!

К ночи полкового капельмейстера посетило вдохновение, и он написал лучшую свою вещь — вальс «Весенние цветы», написал прямо от руки. Не спал до утра и думал о том, что он великий музыкант и не в полку ему быть, а дирижировать симфониями в Лондоне.

С утра гудела музыкантская команда за деревней, разучивая вальс «Весенние цветы», сочинение Николая Дудышкина.

— Здорово, — заговорил Гулида. — Прямо-таки скажу: здорово! Вы в Мариинский театр пошлите, в Петроград — там Чайковский какой-нибудь продирижирует. Всемирная слава! Лавровый венок! На концертах-митингах исполнять будут!

Творческая личность, чего уж тут! Так увлекся своим вдохновлением, что даже солдатскую, я извиняюсь, бузу решил отразить в нотные значки.

Все, что шумит и гудит сейчас по деревне, — все это будет тут, на желтой нотной бумаге, которая дрожит в руках у капельмейстера. И будет готов русский революционный гимн. Быстрые шаги застучали к двери. Подпоручик Ловля вбежал в избу: — Ся… сяда… ядут… Ба… Бадакович… И полез под кровать. Дверь с грохотом сорвалась с петель. За дверью — штык, за штыком — дуло, приклад и серая шинель солдата. За стрелками — еще стрелки. — Где адъютант? — Там, — отвечал капельмейстер шепотом, прижимая к широкой груди нотную бумагу. — Там. И указал под кровать. Ловля выскочил, закрыл голову руками, выставив вперед локти, и ринулся к двери. Прорвался на крыльцо, соскочил — и в сарай. Солдаты, топоча сапожищами, пролетели мимо Таульберга в сарай, куда забился адъютант Ловля. Таульберг услышал визг, как будто в сарае резали поросенка. Все глуше визг, и вот — поросенок зарезан. Стрелки гоняются за офицерами. Один крикнул Федосею: — Капельдудку в сарае зарезали. — Обязательно, — отвечал Федосей. И дернулся с лошади к Таульбергу: — Шпион! Таульберг вздрогнул, завидев Федосея, забежал во двор, вытягивая из тугой кобуры наган. А через дрожащее еще тело, опрокидывая все на пути, вырвалась на улицу жирная масса капельмейстера. Китель клочьями болтался на плечах. Голова всклокочена. К груди капельмейстер прижимал нотную бумагу. — Господа! Не убивайте! Не о себе прошу! Погодите! Завтра убейте, через час убейте! Гимн! Русский революционный гимн! Не нужно!