Правда, и в это светлое полотно проникли кой-какие причудливости из политически незрелого прошлого. Унтер Козловский, к примеру, с мирной дружеской улыбкой объясняет перетрусившему прапорщику: «Я тебя сейчас убью» — и, от всего пуза насладившись его перепугом, разбивает его отсталую голову прикладом. И смело шагает дальше, радуясь и ликуя, что на какое-то время разрешается убивать и ничего тебе за это не полагается.

Даже если кто и сам по себе помрет, и то оченно ему до крайности приятно. Когда этот народный мститель узнает, что у Бориса померши папаша, он ужасно как очень радуется:

— И ты помрешь. Вниз головой в помойку свалишься. Я б людей не хоронил, а в помойку кидал бы — пусть воняют там. Папаша-то твой попахивает уже. Приду понюхать. Вчера Исаакиевский собор сгорел. Из камня сделан, а горел, как спичка. Это я поджег. А сегодня Казанский собор сожгу. А потом все церкви выжгу. Теперь всю Россию жечь надо, чтобы дым пошел. И мужиков жечь. Незачем они живут. Мужик горит долго, как хлеб, и дым от него идет желтый. А городской человек и без спички сам сгорает. Подымит Россия и провалится. На ее месте пустышка будет, дыра, а залатать дыру будет некому.

— И ты помрешь. Вниз головой в помойку свалишься. Я б людей не хоронил, а в помойку кидал бы — пусть воняют там. Папаша-то твой попахивает уже. Приду понюхать. Вчера Исаакиевский собор сгорел. Из камня сделан, а горел, как спичка. Это я поджег. А сегодня Казанский собор сожгу. А потом все церкви выжгу. Теперь всю Россию жечь надо, чтобы дым пошел. И мужиков жечь. Незачем они живут. Мужик горит долго, как хлеб, и дым от него идет желтый. А городской человек и без спички сам сгорает. Подымит Россия и провалится. На ее месте пустышка будет, дыра, а залатать дыру будет некому.

Отсталые бабы, которые заглядывают в казарму, я извиняюсь, откушать солдатского мясца взамен забранных от них супругов, отзываются о нем до черезвычайности высоко: «Смехота! Такого и на десяток хватит!»

Но это все политически недозрелые пустяки. Главнейшая идеологическая заслуга второго Мишеля — это твердопламенный большевик Фома Клешнев.

Перехватывает в горле, когда читаешь его высокоидейные заявления: «Изучайте Ленина. Ленин продолжил дело Маркса, Ленин осветил всему человечеству путь к счастью».

Но, обратно, и враги тоже не очень-то шибко дремлют:

Клешнев видел революцию в окружении богатеющих и смелеющих собственников, по которым еще не пришло время ударить как следует, и если допустить благодушию владеть собой, то здешняя ненависть, загнанная сейчас в подполье, к восторгу хозяев Запада вырвется и потащит революцию на фонарь, на трамвайный столб, к стенке.