Убрана деревня. Лежат перед стрелком Федосеем, выставив вперед подошвы, полковник Будакович, поручик Таульберг, подпоручик Ловля. Гулиды нет. Гулида не лежит перед стрелком Федосеем.

Он явился в Емелистье к вечеру, когда утихли стрелки, — заюлил, закружился:

— Ура! Новая жизнь! Я вам всем теперь такого вина достану!.. И в Петроград пошлем: «6-й стрелковый присоединяется». Долой, мол, офицеров! Долой немцев! Да здравствуют народные вожди! И гимн пошлем! Капельдудка сочинил!

И теперь он стоит за широкой спиной стрелка Федосея.

Устали стрелки. Вышли с лопатами за деревню — рыть могилу. Но тяжко копать после дневной работы вязкую землю.

Стрелок Федосей поднялся с камня:

— В колодец их всех!

Стрелки обрадовались:

— Правильно!

И дружно приступили к работе. Один — за ноги, другой — за голову, колодец недалеко — бух! И нет офицера. Очищается земля перед стрелком Федосеем.

Емелистьевские мужики из этого колодца с тех пор воды не брали: возили из соседней деревни.

Сильно отражена революционная стихия, ничего не скажешь. Но где планомерность? Где руководящая роль ВКП(б)? Нету роли. Про планомерность рассуждает только поручик Архангельский во время упадочных буржуазных танцев:

Поручик Архангельский угощал Наташу лимонадом и говорил тихим голосом: — Очень трудно подчинять людей. Убить легко, а подчинить трудно. А если подчинить, то удержать в подчинении — ох как трудно. Самое легкое — на войне подчинять. Там погоны гипнотизируют. Но снимается гипноз, Наталья Владимировна, и только очень сильная рука удержит. Со звоном лопались телеграфные провода. Оконные стекла летели на мостовую. Грузовики носили вооруженных людей по городу. К поручику Архангельскому прибежал взводный. — Рота бунтует, господин поручик. Арестовать вас хотят. — А вы успокойтесь, Точило. Выпейте воды. Успокойтесь. — Господин поручик, да убьют же вас! — Не думаю, Точило. Может быть, но не думаю. Да это к делу не относится. Где это я портсигар оставил? Очень хороший портсигар. И притом подарок. Это я, должно быть, в роте оставил. Поручик Архангельский тихо шел по коридору — так бы всю жизнь пройти. Издали все слышнее шум. Поручик Архангельский вошел, и шум оборвался на полузвуке, забился под нары, в углы — и стих. — Братцы мои, я тут у вас, кажется, портсигар оставил. Не видели, братцы? Двести глаз смотрели на офицера. Из чьего-то грязного кармана вылез портсигар. Чья-то рука молчаливо подала. Поручик Архангельский взял портсигар, раскрыл, вынул папиросу, вложил портсигар в карман. Чиркнул зажигалку, закурил и, покуривая, прошел через помещение 1-й роты на улицу. И, пока ехал до вокзала, все курил одну и ту же давно потухшую папиросу. И в поезде не выпустил из крепко сцепленных зубов изжеванного ненужного окурка.