Она слушала и про себя отвечала: «Да. Да. Именно так!» — и ей уже представлялось, что она и раньше думала так же, но не умела обобщить и высказать свои мысли.

С этим голосом над собою Мария дошла до угла, откуда могла увидеть свой дом или пустоту неба над местом, где он стоял. Она увидела дом таким, как всегда, черной махиной без единого проблеска света, и уже знала, что через минуту увидит светлые волосенки сына, торчащие из-под синего одеяла, и послушает его ровное дыхание, и наклонится над ним, чтобы защитить его от всякой беды, если беда близка.

С точки зрения грубого материального подхода Мария своим гордым отказом эвакуироваться мало того, что приговорила к голодным и холодным мучениям и почти что непременному помиранию небольшого ребеночка и довольно-таки старенькую мамашку, но и повесила на шею геройскому городу двух, я извиняюсь, иждивенцев. Но в том-то и находилось величие великой советской литературы, что герою полагалось больше размышлять про то, как принести побольше жертв, а не про то, как доставить побольше пользы.

Ну а мамашку-то свою гордая Мария принесла в жертву, даже и не поинтересовавшись ее отсталым мнением.

С тех пор, как Анна Константиновна слегла, на Марию навалились все домашние заботы, она ходила на рынки и выменивала одно платье за другим на чашку крупы, на кусочки сахара или на ломоть хлеба. В детской консультации для Андрюши отпускали соевое молоко, за ним тоже надо было ходить. Как бы трудно и утомительно это ни бывало, Мария все же была рада тому, что она не убежала от пытки войны, что она все это видит, вынесла и выносит вместе со своими согражданами.

С тех пор, как Анна Константиновна слегла, на Марию навалились все домашние заботы, она ходила на рынки и выменивала одно платье за другим на чашку крупы, на кусочки сахара или на ломоть хлеба. В детской консультации для Андрюши отпускали соевое молоко, за ним тоже надо было ходить. Как бы трудно и утомительно это ни бывало, Мария все же была рада тому, что она не убежала от пытки войны, что она все это видит, вынесла и выносит вместе со своими согражданами.

Вот какие до крайности возвышенные уроки преподавала читательской массе бывшая адмиральская дочка: радоваться полагается не тому, что делаешь чего-то полезное, а тому, что честно и благородно мучаешься:

Мария дотронулась до руки матери — рука была ледяная. Мария поняла, что конец близок. Но с каким-то тупым безразличием она отошла от постели матери и занялась обычными вечерними делами — накормила Андрюшу, уложила его в постель, тихонько спела ему песенку. Когда сын заснул, она прижалась спиной и захолодевшими ладонями к теплой печке и долго не могла заставить себя посмотреть в ту сторону, где лежала мать. Тело Анны Константиновны уже застыло, голова была закинута назад, запавший рот приоткрыт, глаза остекленели. Мария прикрыла глаза матери и некоторое время придерживала пальцами веки, чтобы они не открылись вновь. Прикрыла рот и тоже подержала рукою челюсти, чтобы они сомкнулись. Затем все с тем же спокойствием разыскала чистое белье, голубое любимое платье матери, светлые чулки. С усилием приподняла уже неподатливое тело и кое-как натянула на него белье и платье. «Враги», — вспомнила Мария, и вдруг ненависть к ним, как живое существо, шевельнулась в ее груди и потрясла ее всю, до кончиков пальцев. И тотчас мысль, единственная светлая сила в этой ее недоброй ночи, поставила это страстное чувство в общую связь со всем, что наполняло и направляло ее жизнь и жизнь ее сограждан. И уже, наверное, копится сила для решающего удара. Он будет. Сталин сказал об этом. Мы можем погибнуть?.. Но что значит в ходе больших битв несколько тысяч жизней? Что значит на весах войны, на весах истории жизнь моей мамы?..