И тут ее арестовали. Когда ее уводили, она старалась улыбаться и уверяла меня, что все это военные меры и что Гражданская война скоро кончится и тогда уже наступит вечный гражданский мир…

Но белые губы ее тряслись.

И я поняла, что мир не наступит никогда. Потому что люди любят мучить и убивать друг друга. Так вот почему мой героический папочка заплакал перед этой матросской швалью: когда твой чистосердечный жертвенный порыв отвергают — ничего больнее быть не может.

Я больше не хотела оставаться в этом мире ни одной минуты.

Спотыкаясь, падая, расшибаясь, я бросилась на самый длинный причал, чтобы как можно глубже бухнуться головой в черную незамерзающую воду — я не хотела оставаться в мире, где такое возможно.

И кто меня в последний миг успел ухватить за шиворот и выволок из черной воды? Все тот же Предревком.

Он гнал меня бегом, орал: дыши носом! Ломался лед на чулках, легкие ощущались разодранной раной, а походила я, наверно, на ледяного призрака. Так он загнал меня в комитет РКСМ, в Российский Коммунистический Союз Молодежи. Там было тепло, тепло!

И другое главное тепло жизни — уверенность — тоже исходило только них, от косомольцев, крысомольцев, хамсомольцев.

Это была единственная для меня спасительная возможность неотступно ощущать локти друзей — вступить в их братство. До четырнадцати мне недоставало года, но я приврала, и с тех пор с пресловутым чувством локтя я и пробуждалась, и отходила ко сну. С некоторых пор стало принято смеяться над этим чувством — что ж, кто не умирал от голода, может смеяться над теми, кто трясется над пайкой прессованных опилок в сто двадцать пять блокадных грамм.

Да, эти люди или их соратники издевались и, может быть, даже убили моего папочку, они держали в тюрьме мою мамочку, но и спасение тоже могло прийти только от них. Я не задумывалась, я была еще ребенком, но я всем существом поняла: чтобы выжить, нужно быть веселой и простой, своей в доску. Все что угодно, только не холод одиночества, вселенского сиротства. Комса, советская страна — теперь это была моя единственная семья, и я знала, что, если понадобится, я отдам за нее жизнь. Потому что пережитое мною сиротство было страшнее смерти.

«Недорезанные буржуи», мои вчерашние «братья по классу», нашептывали, что варварской России нужно учиться гуманизму у цивилизованных стран, но я никогда не могла забыть о гуманизме, проявленном цивилизаторами в Йоканьге. Самое же главное — побежденные кисли и брюзжали, а юность всегда будет тянуться к тем, кто бодр и весел, как деревья всегда будут тянуться к солнцу. Если это деревья, а не плесень.