— У вас нет ни идеи, ни гордости. Вы не знаете, во имя чего вы вредили.

Гранатов передернулся, побелел.

— Да, я враг! Но я идейный враг. Я троцкист. Сознательный и убежденный. Я ненавижу вас, я ненавижу ваши идеи, ваши пятилетки, ваш энтузиазм, ваших стахановцев!

— Понятно. Значит, вы утверждаете, что убийство Морозова — единственное, которое вы замышляли?

— Да.

— А разве ваша провокационная работа в снабжении, в жилищном строительстве, ваша агитация «хоть на костях, да построим» — разве это не было широко задуманной системой массового уничтожения кадров?

Гранатов подскочил.

— Можете упрекнуть меня за все последующее. Но вот это?..

Он поднял свои искалеченные руки. На месте ногтей темнели красные спекшиеся бугры. По белой коже змеились шрамы.

— Чистая работа, — одобрительно кивнул Андронников. — Под каким наркозом вам это сделали — под общим или местным?

Тут-то адмиральская дочка и развернула свою идеологию в полном объеме: образованные и культурные Левицкие и Лебедевы с ихними высокоинтеллектуальными разговорчиками оказались все до последнего вредители и шпионы. Так пущай и все подобные прочие в шляпах с эрудицией подожмут, я извиняюсь, хвосты. Как поджала их еёная мамашка, скромно павшая геройской смертью от дистрофии во время ленинградской осады.

Роман адмиральской дочки, возвысивший ее в сталинские лауреатки, так и именовался — «Осада». Или «В осаде», это не чересчур сильно важно. Важно, что она засела за него раньше, чем разразился салют победы, и уже в следующем году была возведена товарищем Сталиным на высшую ступень признавания, хотя бы и третьим сортом. Такой вот в ту геройскую эпоху считался высший третий сорт.

— Фу, как я мчался к вам и как боялся, что вы сорветесь с места, — сказал этот голос, и прежняя сияющая улыбка довершила полное преображение лица. — Муся, да где ж ты там, девочка? Или не рада? Она рванулась к нему, спрятала голову в его больших, со вздувшимися жилами, руках и, не то плача, не то смеясь, повторяла: — Боря… Боря… Боря… Но, странно, сегодня ей не удавалось разгадать его. Голос был тот же — и не тот. Лицо то же — и не то. И почему Борис упорно обходит вопрос о цели своего приезда?.. — Не успокаивай нас, Боря, не надо, — резко сказала она. — Я была в твоем районе вчера. На шоссе. Я все видела сама. Борис сказал изменившимся, тревожным голосом: — Дела очень плохи, Муся. Об этом не надо никому говорить, но наш район почти весь занят. Со дня на день последняя железная дорога будет перерезана… Мы едем завтра в ночь на грузовиках. Собирай Андрюшку, маму, бери самое необходимое и ценное… Мария была так поражена, что не ответила. Борис почувствовал ее молчаливое сопротивление, мягко привлек к себе. — Оставаться здесь безумие, понимаешь? Я же не паникер и не трус. Но я трезво оцениваю обстановку. Я сделал все, что мог. Вывез оборудование литейного завода и мастерских… Остальное приказал закопать… Ты бы видела! Ни грузовиков, ни горючего… все бралось с бою! Борис продолжал, все более распаляясь: — Конечно, борьба не кончена, она еще только начинается. Если хочешь знать, именно тыл решит исход войны. Бешеными темпами разворачивать производство — вот что нужно! — А Ленинград? — спросила она упрямо. — А Ленинград? — Мы расквитаемся за него позднее. А сейчас надо работать и спасать то, что еще можно спасти. И потом — зачем гибнуть тебе? И малышу? И маме? Зачем глупые жертвы? Что ты можешь сделать? Мария резко отстранилась. — Как ты думаешь, что будет, если все ленинградцы возьмут и уедут, чтобы не жертвовать собою? — Будет то же, что с Наполеоном в Москве. Немцы возьмут пустой город. — Немцы?! Возьмут?! Но мы не отдадим. Мы будем драться. До последнего человека. — Ты просто фанатичка! И странно, что ты забываешь о маленьком. У тебя сын! — У меня еще и муж! — взметнувшись, с неожиданной яростью крикнула Мария. — Муж, который должен защищать меня и моего сына! Своего сына! Минутами мне кажется, что ты… Она не выговорила вслух, но про себя с беспощадной твердостью произнесла это короткое презрительное слово — трус.