Об этом думала Эмма, воображая, в какой ярости вернется из суда Анастази, когда ворота фабрики изразцов распахнулись и лошади, запряженные в экипаж, обычно трусившие неспешной рысцой, рванули галопом; все-таки Эмма успела разглядеть внутри мужчину с широкими, густыми бакенбардами, который выдержал ее взгляд. Она побежала за экипажем, но всего лишь наглоталась дорожной пыли, и камешки, летевшие из-под колес, дождем посыпались на нее.

Эмма затопала ногами в бессильном гневе. Было уже поздно, время поджимало. В Братстве она еле отпросилась с работы; Хулия наверняка проголодалась, а начальник рвет и мечет, требуя чистых стаканов и чашек. Она не могла рисковать, лишиться работы было никак нельзя, похоже, только на эти деньги им с Хосефой и придется жить, поскольку головорез, который, скорее всего, будет продолжать одним предоставлять защиту, а у других вымогать деньги, пусть даже лишившись костюма и почти новых штиблет, уже заявил, что он и его семья не сдвинутся с места и он не станет платить ни сентимо, пока не получит назад то, что ему принадлежит. Вопрос только в том, думала Эмма, возвращаясь с фабрики изразцов в Братство, как они, основные квартиросъемщики, сами смогут вносить квартирную плату.

Она прилежно отработала остаток дня. Часто думала о Хосефе, о том, как жестоко с ней обошлась жизнь. Она потеряла мужа и дочь Монсеррат в борьбе за рабочее дело; потеряла сына Далмау по совершенно противоположной причине: буржуи украли у него душу, а теперь и у нее самой отнимают последнее. Поговорить с доном Мануэлем было просто необходимо: если он такой добрый католик, как все говорят, его долг – проявить сочувствие. Ясно, что на фабрику ей проникнуть не удастся, а где он живет, Эмма тоже точно не знала. Где-то на Пасео-де-Грасия, часто рассказывал Далмау, в квартире с высоченными потолками, с просторной террасой, выходящей во внутренний двор квартала; там без числа комнат, картин, ламп, серебра и прочего. Но Эмма не знала, где это. Зато знала, к кому можно обратиться.

Хотя час был поздний, у пиаристов на Ронда-де-Сан-Антони еще шли вечерние занятия, так же как в братствах и атенеях. И Далмау их там проводил, когда она сама, подменяя Монсеррат, учила катехизис в исправительном заведении монахинь Доброго Пастыря. Оставив Хулию на улице Бертрельянс на попечении Хосефы и принеся последней немного еды, Эмма отправилась к пиаристам и назвалась привратнику невестой Далмау Сала. Тот признал, что помнит такого, парень давал здесь уроки, и провел ее в скупо обставленную, темную комнату; иных и не бывает в религиозных учреждениях – на стене, на самом видном месте, распятие; деревянный стол и несколько стульев вокруг.