– Кто мне вернет деньги за еду, которую я стану давать ему, пока он не помер?

– Стоит рискнуть, – перебила его девчонка.

Дон Рикардо закатил свои узенькие глазки. Эта trinxeraire ему нравилась. Приносила хороший товар, была отчаянная. В Барселоне, где большинству жителей грозили голод и нищета и целая армия trinxeraires, нищих и попрошаек сновала по городу, трудно было раздобыть что-то существенное: время от времени бумажник, одежду, товары из лавки, но Маравильяс однажды привела ему ослика, а в другой раз принесла снятые с жандарма треуголку и саблю; их дон Рикардо не стал продавать, а с восторгом оставил себе. Теперь вот она явилась с полумертвым наркоманом.

– А если выживет? – осведомился фартовый.

– Он – великий художник, – ответила Маравильяс. – Во сколько тебе обходятся эти открытки с голыми женщинами? – спросила, показывая на стопку порнографических картинок, лежавшую на столе рядом с биноклями и двумя выщербленными кофейными чашками. – Он тебе нарисует задаром. Напишет голой любую женщину, какую скажешь. Может, даже сделает с тебя портрет вот такой величины. – Завлекая скупщика, девочка широко развела руки.

– А тебе с этого что перепадет? – после недолгого раздумья спросил дон Рикардо.

– Знаю, ты человек щедрый.

– Я? Стало быть, тебе так дорог этот морфинист? – раскрыл скупщик ее секрет.

Дельфин, который до сих пор больше следил за собачонкой и за детьми, окружившими Далмау, покачал головой: мол, берегись, сестренка, толстяк обдурит тебя.

– Не говори глупостей! – взвилась Маравильяс. – Это чисто деловое предложение. Если тебе интересно, договоримся; если нет, бросим его здесь, на песке, – она махнула рукой в сторону берега, – пусть его унесет море.

– Договоримся. Я его беру.

Маравильяс остереглась сразу выдохнуть весь воздух, какой удерживала в легких, пока толстяк раздумывал. Продать ему Далмау было единственным решением, какое пришло ей в голову, когда она нашла его умирающим на одной из улиц Раваля. В тот же день, когда Эмма силой заставила управляющего домом, где жил Антонио, продлить срок аренды на месяц и тем самым решила насущную для них с дочерью проблему жилья, двое trinxeraires взвалили Далмау к себе на плечи и притащили в место, которое станет его новым домом, – в Пекин. «Помрет? – спрашивала она себя, чувствуя, как расслаблены все его мышцы. – Вероятнее всего», – сама себе и отвечала. Но больше она ничего не могла для него сделать. Муниципальные полицейские даже не забирали его. Когда он валялся на земле, тыкали носком сапога, проверяя, не умер ли, а раз шевелился, шли себе дальше.