Вдоль террасы дона Мануэля тянулась галерея, деревянная до половины человеческого роста, а выше украшенная великолепным витражом, где воздушные нимфы прохлаждались в цветах и травах. Витраж был подлинным произведением искусства, выполненным в технике модерна: не роспись по стеклу, а сочетание отдельных фрагментов разного цвета, так что окантовка не просто удерживала стекло, но производила сильное эстетическое впечатление. В темноте Далмау едва различал фигуры, но память запечатлела изумительную игру света и цвета при солнечном освещении.

Витражи использовали все великие архитекторы модерна: Доменек начал с готических мотивов в кафе-ресторане Всемирной выставки 1888 года и достиг подлинного блеска, истинных вершин стиля, играя со светом, цветом и текстурой стекла в галерее дома Льео, где витраж изображал кур и других птиц в окружении зелени, плавно переходящей в далекие синие горы. Пуч по-прежнему предпочитал старый стиль, а Гауди, которого упрекали в том, что он вообще пренебрегал витражами, в доме Бальо использовал их по полной программе, даже керамике придавая светоносный, проницаемый цвет, способный привести в движение камни.

Ключ от двери на галерею тоже был спрятан, на этот раз под карнизом стены, окружавшей террасу. Очевидно, ни дон Мануэль, ни его супруга не подозревали о ночных похождениях Урсулы, стало быть, и не догадывались о наличии дубликатов. Заперев за собой дверь на галерею, Далмау погрузился в тишину и покой, царившие в доме. Дом этот он знал как свои пять пальцев. Сразу за галереей – столовая. Далмау пробирался в полумраке: тьму рассеивали огоньки, мерцавшие где-то в доме, и Далмау знал где: свечи в капелле теплились денно и нощно.

На обеденном столе стояли два серебряных канделябра, большие, на вид тяжелые. Далмау не мог подсчитать, можно ли выручить за них восемьсот песет, чтобы расплатиться с Анастази и отдать то, что осталось от его собственного долга, – швейная машинка и другие конфискованные для торгов вещи не покроют требуемой суммы. Он планировал направиться в Пекин и заключить сделку с доном Рикардо. За исключением тех отморозков, с которыми он сталкивался, нисходя в морфинистский ад, и с которыми больше не хотел пересекаться, Далмау не знал никого на черном рынке, кому мог бы продать краденое. С другой стороны, Далмау, пока писал портрет, наблюдал, как жестко дон Рикардо сбивает цену. Главное для скупщика – нажива, его мало интересуют проблемы тех, кто продает ему вещи. Далмау бывал свидетелем настоящих грабежей, но коль скоро продавец был таким же вором, как покупатель, художника не слишком волновало, что цена за изумрудное колье назначается меньше, чем стоил в свое время его подержанный фрак.