И к угрозам громилы, невзгодам матери, вынужденному отказу от общения с Эммой, в моменты тоски и тревоги добавлялся еще один повод для душевной смуты: дон Мануэль. Он унизил Эмму. Старый козел допустил, чтобы девушка стояла перед ним на кровоточащих коленях и умоляла его, – со слезами на глазах рассказывала мать. На нее саму он тоже ополчился. Богатому производителю керамики не было никакой нужды забирать швейную машинку и вещи из дома. Действительно, Далмау не успел погасить кредит, предоставленный доном Мануэлем, чтобы откупиться от армии; но видит Бог, то и дело слетающий с языка святош, что прибыль от его работы в тысячу раз уже этот долг превысила. Дон Мануэль его эксплуатировал! Так поступают все буржуи, все богачи с людьми, которым меньше повезло в жизни, – а ведь учитель даже намекал, что простит ему заем. Чем виноваты женщины, мать и Эмма, в смерти Урсулы? Ничем. Можно понять, что дон Мануэль возненавидел его, причинившего такое горе, но то, как остервенело преследует фабрикант близких ему людей, показывает, сколько низости скрывается под личиной христианского благочестия, какую надевают на себя ханжи. Тот, кто был его учителем, навредил его семье, злобно преследовал и довел до разорения; это грызло Далмау изнутри, он ворочался в постели, и чем чаще дон Мануэль приходил ему на ум, тем сильней разрасталась и крепла ненависть.

Далмау совсем не пил вина. Не ходил обедать и ужинать в обычные городские столовые: несмотря на их доступность, цены там были выше, чем в благотворительных заведениях. Он облюбовал одно такое, для рабочих, «Санта-Мадрона» на улице Калабрия, рядом с Параллелью, где дочери милосердия Святого Викентия де Поля отпускали еду по еще более низким ценам. Там он в молчании съедал скудный ужин, экономя каждый сентимо, чтобы отдать его матери; покупал что-нибудь, чем позавтракать в общежитии и пообедать на стройке, складывал все в кастрюльку и шел по Параллели, не обращая внимания на праздничную суматоху; добирался до улицы Сида, здоровался с врачом, который его, как постоянного жильца, уже не осматривал, и с рабочими, пришедшими раньше, а потом ложился в постель. Порой он не шел сразу в общежитие, а продолжал путь до порта, где погружался в созерцание кораблей: его завораживали сотни воздетых к небу мачт, которые под звуки симфонии, каждый раз новой, сходились и расходились в танце, словно соревновались друг с другом, желая выразить себя, свою неповторимую сущность.

Эти суда всех видов и размеров, на вид беспризорные, покорные воле волн и ветров, задувавших в порту, напоминали Далмау детали, из которых составлялась стена дома Бальо: все разные, стекло или изразцы, и каждая – неотъемлемая часть шедевра, декора, чем-то похожего на захватывающее зрелище движущихся мачт; они подступают все ближе по мере того, как темнеет, и вот уже на горизонте – только полчище черных игл, царапающих небо.