Далмау даже и трех положенных ночей не провел в приюте у Парка, на третий день перебрался в общежитие для рабочих, которое муниципальные власти открыли в конце 1904-го на улице Сида, в Равале. Жоан, подрядчик, выбил для него место в этом заведении, где насчитывалось семьдесят пять коек и постояльцы платили пятнадцать сентимо за ночь. Пристанище только для рабочих – плата, чисто символическая, исключала нищих и неимущих. Рабочим предоставлялась койка, две простыни, зимой – два одеяла, а также полотенца, поскольку в общежитии имелись умывальники с запасом мыла и даже бесплатная душевая. В общежитие можно было входить с семи до девяти часов вечера, и в эти часы производился врачебный осмотр, а покидать заведение полагалось между шестью и восемью часами утра.

В отличие от приюта в Парке, куда являлись разного рода нуждающиеся, отчего там всегда было шумно, поминутно вспыхивали ссоры и драки, в общежитие на улице Сида люди приходили отдыхать, накопить силы для следующего рабочего дня. Они сами поддерживали определенный порядок, а главное, тишину, чтобы засыпать сразу, как только в общей спальне гасили свет.

Неподалеку от общежития, в переулке, отходящем от той же улицы Сида, находилась гнусная таверна, где Далмау с четырьмя пьяными анархистами и одной сумасшедшей набросился на молодых буржуев, которые насмехались над ним после скандала в «Мезон Доре». Далмау вживе припомнил взбучку, какую задали ему те здоровые и крепкие парни. «Болван!» – выругал он себя. А еще здесь, во чреве Раваля, он вернулся к запахам и к атмосфере улицы Бертрельянс. Сырость, прохудившаяся канализация. Вонь. Отравленная почва, гнилые сточные воды. Дети, бледные и худые, истощенные… такие печальные. Непрекращающийся, надсадный, мучительный кашель звучал в ночной тишине из десятков каморок, возвещая о туберкулезе – скорой смерти.

Уже в первую ночь, сквозь свары жителей квартала, доносившиеся из открытых окон, сквозь храп соседей по общей спальне Далмау, лежа без сна, различал этот зловещий концерт чахотки. Как и запахи, звуки заполняли улицу Бертрельянс времен его детства. Однако раньше он, несмотря на гомон и драки, крепко спал, а сейчас не мог заснуть, размышляя, как решить проблему с громилой, который требовал от матери восемьсот песет – Хосефа подтвердила это. Сколько там точно было денег, трудно сказать, призналась женщина, но у Анастази действительно забрали все, что он имел: кошель с деньгами, все барахло… и четырех кур в придачу, расхохоталась Хосефа, удивив сына. Мать простила его, и это придавало Далмау сил; но положение сложилось отчаянное: где взять такую сумму? И если учесть, чем бугай угрожал Эмме… Эмма! Если хочет вернуть ее, советовала мать, пусть подождет, пусть докажет, что он парень порядочный, не наркоман; что готов работать и сможет ей предложить какое-то будущее. А он все расспрашивал и расспрашивал, не мог удержаться. «Оставь ее в покое! – рявкнула наконец Хосефа, которой это надоело. – Или добьешься, что она тебя возненавидит».