Только работая над этим магическим творением, да еще встречаясь с матерью, чтобы отдать ей отложенные деньги, Далмау чувствовал себя почти счастливым. Изгибы и слепящий блеск изразцов, изображающих чешуйки дракона, вызывали у Далмау благоговейное восхищение, он старался разместить одинаковые плитки так, чтобы каждая выглядела по-своему, понимая, с каким искусством были они задуманы и исполнены; и когда мастер выкладывал их, любовно и с тщанием, все его заботы рассеивались – как от благодарной улыбки Хосефы, принимающей от него помощь. Они тогда разговаривали, и Хосефа рассказывала, как у Эммы дела… Пока оба не возвращались к реальности, вспомнив о бугае и его угрозах.

Нужно было что-то предпринять, как-то выйти из положения, которое сложилось из-за того, что учитель обрушил свою месть на головы Хосефы и Эммы… Взобравшись высоко на леса, видя Пасео-де-Грасия и буржуев у себя под ногами, приблизившись к солнцу богатеев и морскому бризу, уносившему прочь миазмы города, столь беспощадного к беднякам, Далмау различал дом дона Мануэля: через квартал, на том же бульваре, на уровне улицы Валенсия за железнодорожным мостом. Вечерело. Жоан, подрядчик, объявил конец работы, и товарищи Далмау стали поспешно спускаться с лесов.

– Ты идешь? – спросил один из них, Деметрио: ему пришлось повиснуть над пустотой, чтобы не наступить на Далмау, который присел на корточки.

Тому нужно было все спокойно обдумать, одному, в тишине.

– Нет, – ответил он, помогая товарищу спуститься. – Две не то три чешуйки из вот этих, – он показал на ярко-синие изразцы, которые на хребте дракона начнут отливать зеленым, красным или охрой, все одной формы и размера, изогнутые, наложенные друг на друга, – плохо закрепились, – соврал он и для пущего правдоподобия подергал последнюю чешуйку, которую только что прицепил крючками к основе, каждый раз другой, новой, за счет чего Гауди добивался извилистой, волнообразной линии хребта. – Боюсь, они отцепятся и другие посыплются следом. Надо их закрепить получше и немного подождать: я никуда не спешу.

Деметрио был активным членом Рабочего общества каменщиков Барселоны, пусть и утратившего влияние после всеобщей забастовки 1902 года и в условиях экономического кризиса, поэтому ответил, хмурясь:

– Хорошо, только имей в виду: нам стоило большого труда и неимоверных лишений добиться восьмичасового рабочего дня. Товарищи умирали от голода, видели смерть своих маленьких детей. В виде исключения оставайся, но в дальнейшем соблюдай распорядок дня. Не хватало, чтобы ты похерил наши достижения. Можешь где угодно работать сверхурочно, здесь ты заканчиваешь вовремя, понял?