– Он мог бы, – ответил Фустер. – Но в документе, который я заставил его подписать, не оговорен ни факт оплаты, ни определенная сумма; просто значится, что он отказывается от каких-либо претензий к Хосефе или к Далмау; признает, что имущество было у него изъято не по их вине, и так далее, и тому подобное. Через этого громилу никто не сможет сопоставить суммы; даже нельзя доказать, что какие-то деньги были уплачены. Что до прочего, то есть пятисот песет, которыми будет окончательно погашен долг по иску, предъявленному в суде, я подумал то же, что и ты: деньги попадут непосредственно к Бельо, и он не преминет сопоставить факты – Далмау или его мать вносят сумму, значительную для людей, живущих своим трудом, как раз после того, как украли гребаный крест; это откроет ему глаза.

– И что?.. – не терпелось Томасу.

– Я придержал деньги. Суды работают до ужаса медленно. Когда-то еще поставят на аукцион вещи и кур, а куры к тому времени, поди, передохнут, или их кто-нибудь слопает, – засмеялся Фустер, – стало быть, мы еще не скоро узнаем окончательную сумму долга. Будет время расплатиться в разное время, мелкими суммами, будто бы внести всю сумму сразу нам не под силу, и таким образом никто не сможет ничего заподозрить.

Несмотря на эти предосторожности, Далмау совсем пал духом, и утро застало его еле влачащим ноги к дому Бальо после мучительной полудремы, в которой прошла ночь: он все время ворочался на койке, засыпая на несколько минут и просыпаясь в поту и нестерпимой тревоге. Начинало светать, и Пасео-де-Грасия оживал через шум и гомон служанок, и наемных работников, и нищих, и торговцев вразнос, и возчиков с их телегами и мулами; иные торопились, иные двигались лениво, будто дожидаясь рассвета, чтобы проснуться. Крики угольщиков и булочников спорили с лязгом трамвайных колес; вагоны были битком набиты пассажирами, даже на крыши забирался народ; и к этому прибавлялся грохот мадридского поезда, который шел по путям на улице Арагон.

И среди всего этого гама Далмау расслышал… Нет! Не может быть! Пронзительный голос одного из мальчишек, торговавших газетами на углу, проник в самый его мозг, прошел по телу от макушки до пят; Далмау покачнулся, прислонился к платану.

– Обнаружен вор, похитивший мощи! – Вжавшись в дерево, Далмау слушал крики мальчика. Чем громче и пронзительнее он будет кричать, чем больше заголовков озвучит, тем больше продаст газет, и парнишка, занявший выгодную позицию на одном из самых оживленных в Барселоне перекрестков, знал, как привлечь внимание потенциальных покупателей. – Производитель керамики дон Мануэль Бельо выдал полиции своего ученика Далмау Сала!