– Ну, возможно, и больше, чем начальник! – пошутил тот, легонько шлепнув ее по ягодице.

Эмма и бровью не повела.

Хосефа нахмурилась.

Биение крови в ранах Далмау прекратилось. Он не слышал того, что Тручеро ему говорил. Глаз не сводил с Эммы, которая отвечала ему таким же холодным взглядом, что и республиканцу несколько секунд назад.

– Это верно? – расслышал Далмау вопрос республиканца.

«Что? О чем это он?»

– Нет… – кое-как проговорил он.

– Эмма сказала, что ты напишешь нам картины для Народного дома, – перебил Тручеро, видя его замешательство. – Мы будем тебе благодарны.

Висенс, капитан боевиков, услышав о картинах, подошел поближе.

– Эмма нам это пообещала, если мы освободим тебя.

Далмау снова взглянул на Эмму, та приоткрыла рот, будто безмолвно моля о том, чтобы художник подтвердил ее обещание. Он только что видел, как ее хватали за задницу, и все надежды рухнули с той же скоростью, с какой явились на свет. И все-таки не мог опровергнуть перед всеми ее слова, выставить лгуньей даже перед слюнтяем, который ее щупал, так что Далмау согласился.

Той же ночью, неподвижно лежа в постели, Далмау решил как можно скорее покинуть этот дом: через пару дней, максимум через три; у него не хватало духу жить в том же пространстве, что Эмма, соприкасаться с ней, вдыхать ее аромат… Пока он залечивал раны, судья допросил Деметрио, каменщика из рабочего общества, который видел, как Далмау оставался на стройке той ночью, когда произошла кража в доме дона Мануэля. Допросил он и Жоана, прораба, который подтвердил показания своего подчиненного, а потом, пользуясь случаем, навестил Далмау и сообщил с прискорбием, что для него больше нет работы на строительстве дома Бальо. Дело в том, что Гауди, архитектор Бога, более ревностный в вере, чем сам Всевышний, выслушав из уст дона Мануэля историю о том, как кто-то, предположительно Далмау, украл у него мощи святого Иннокентия, велел виновника немедленно рассчитать. Жаль, очень жаль, признавался прораб. Далмау ему поверил. Как и судья поверил Эмилии, хозяйке постоялого двора, которую тоже вызвали для дачи показаний.

– Вы хотите сказать, что разделяли?.. – Судья схлопнул ладони, соединив вместе указательные пальцы: никак иначе он не мог огласить то, что женщина только что ему рассказала.

– Именно! – подскочила старая анархистка, и Фустер отвел взгляд, уставился в один из углов судейского кабинета: он знал, что за этим воспоследует. – Постель. Мы разделяли постель, ведь свободных мест не было. Мы спали вместе, ваша честь. И мальчику было хорошо, поверьте. Я слишком старая, слишком высохшая, чтобы… ну, чтобы кто-нибудь взгромоздился на меня… – Судья делал ей знаки, умоляя умолкнуть, но Эмилия вошла в роль. – Все-таки я еще умею доставить мужчине удовольствие.